Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 43)

В воздухе пыльца. Из глаз льются аллергические слезы. Я предприняла большую велосипедную прогулку по городу, еду мимо окантованных желтой полицейской лентой детских площадок с перекрученными и обвязанными качелями, чтобы никому не пришло в голову покачаться; одинокий мужчина на лавочке, похожий на Кельвина из комикса «Кельвин и Хоббс», будто осматривая место преступления, уставился на перевернутый трехколесный велосипед в центре маленького детского бассейна. Из окна проезжающей мимо машины доносится голос Фрэнка Оушена, затем, из другой машины, – такие громкие басы, что они заполняют мой желудок и отдаются под грудиной. Подгоняемая попутным ветром, я качу дальше.

За несколько месяцев до внезапной кончины моей свекрови я везла ей продукты и, проезжая мимо оранжереи, остановилась, чтобы заглянуть туда, и увидела растения, прижавшие к стеклу, к холодным запотевшим окнам влажные руки и лбы; солнце и конденсат искажали краски. Я видела нечеткие очертания деревьев. Представляла себе тишину внутри и свою светло-зеленую тоску. В тот вечер я написала главному садовнику и спросила, не одиноко ли сотрудникам работать под стеклянным куполом, поливать растения, ухаживать за ними в этом огромном безмолвном аквариуме, и он ответил: нет. Там не бывает одиночества.

Я думала, что в камерной обстановке карантина, когда стих городской саундтрек, земля, кажется, сотрясалась меньше и нам пришлось ориентироваться на менее далекие горизонты, мы с мамой сблизимся. Я надеялась разобраться во всех нюансах ее эксцентричности и сильных чертах ее характера. Можно ли подобрать более подходящее время для того, чтобы заново познакомиться, чем то, когда весь мир замер из-за инфекции и улеглись сейсмические шумы? Но мы не созданы для того, чтобы спокойно жить друг с другом в одном доме, а не сбежать моментально, как мы обычно это делаем. Ко второму месяцу моя мама, облаченная в розовый плюшевый халат, мерила шагами коридор, точно зверь в клетке. Почему я не могу ходить куда мне вздумается? Сколько раз я ни объясняла, она никак не могла запомнить. Почему я должна жить в заключении? Иногда эти пробежки пантеры продолжались до трех часов ночи. Я ворочалась в кровати под звуки сердитых шлепков тапочек по полу в коридоре.

Как можно так мало отдыхать и при этом функционировать, гадала я, глядя, как по утрам она бодро встает и принимается поливать и опрыскивать растения в своей комнате, напевая едва народившимся листикам «Bésame Mucho» и спасая поникшие веточки цветущей кислицы, которые, казалось, тянутся и покачиваются в такт ее нежному голоску, предназначенному исключительно для растений и котиков. «Что значит „бесаме“?» Целуй меня. «А „бесаме мучо“?» Целуй меня крепче.

Как-то днем мама подошла к открытому окну и указала на кучу листьев в нашем саду, принявшую форму разлагающегося сердца. Мама жила в нашем доме уже два месяца, была решительно недовольна своим пленом и свои обиды транслировала через компост. Посредством сильного аромата мульчи и размягченной древесины, влажного тепла начинающегося распада. Через палитру грязи.

Она брюзжала по поводу моих мягких подошв.

Под столом нервно притаптывала мужнина нога. Не надо драмы, – говорила она. Он принес нам по чашке травяного чая, чтобы притушить пожар между нами и сгладить наши провокационные выпады. Я отпила, потому что сочувствовала ему, любила его и волновалась за его потрепанные нервы.

Больные листья нужно обрезать, ведь они забирают энергию и питательные вещества, без которых растение не может цвести. На журнальном столике образовалась кучка бурых увядших листьев. Когда мама закончила, растения с оставшимися зелеными листьями снова обрели здоровый вид.

Она всё так же ходила по ночам. Я не понимала, почему она не может жить спокойно. Ее шаги раздражали. Ее постоянная критика загоняла меня в глухую оборону. Все это уже было.

Муж подавал мне знаки: Бога ради, скажи «я согласна» или «ты права, мама». Попробуй посмотреть в окно куда-нибудь вдаль.

Он показал на дверь, я послушно вышла в сад и, чтобы снять напряжение, сделала несколько вдохов-выдохов.

Однажды утром мы проснулись и увидали аномальный весенний снегопад. Мама исчезла. Мы позвонили ей на сотовый, и оказалось, что она отправилась к себе домой и ждет автобуса на остановке. Побег из тюрьмы. С нашими казармами было покончено. Валил снег, ложился шапочкой ей на голову и эполетами на плечи.

При маме мы превратились в домоседов, осторожности ради ушли в себя, но, когда она, повинуясь своему влечению к независимости, уехала обратно к себе домой, мы начали подолгу гулять. Стали выбирать для деловых вылазок разные переулки и незнакомые дороги. Как-то раз, в замощенном булыжником переулке рядом с главной улицей, нам попался «САД ХЭНКА». С небольшой бетонной терраски свисали над тротуаром горшки с ярко-оранжевыми и сияюще-розовыми однолетниками, в бочках пышно цвели незабудки и лучистые подсолнухи. В сад Хэнка с его дарами мелкокалиберной роскоши можно было попасть, просто идя по улице. За углом, в маленьком городском садике, мы увидели мужчину, возившегося с зеленым луком и помидорами, которые росли в желтом ведре для мытья полов. «Отдаю бесплатно». Его окружали тазики с букетами радужного мангольда, ароматными густыми кустиками розмарина, душистым шнитт-луком и базиликом. Мы осматривали эту экспозицию, и всё больше нам попадалось диковинных кусочков городского рая. Едва ли это могло существенно повысить продовольственную безопасность микрорайона, но сажали их не ради пищи – по крайней мере, не только ради нее. «Когда ты сажаешь сад, – говорит моя подруга Х., – вырастает больше, чем ждешь от посеянных семян».

Мальчики тоже росли. Как на дрожжах. Жадно тянулись к солнцу, выстреливали выше меня, их лодыжки торчали из штанин. Младший склонялся над моей головой: «Привет, мини-мама, что это с тобой?»

В первый мой визит после ее возвращения в пансионат мы сидели друг против друга в саду, в отведенной для посещений зоне. Наши стулья разделяла отмеченная синей лентой обязательная дистанция в шесть футов. Обе в масках, мы смотрели друг другу в глаза. Сидя с прямой спиной, неподвижно и не мигая, она превратилась в Марину Абрамович. У нас над головами шумела и выдувала мысли из моей головы вентиляционная система здания. Прошли тысячи минут. Я подумала, что здесь должна быть музыка. Что-то должно быть.

«Как-то мне не по себе», – наконец сказала она, скидывая с ног кроссовки цвета мяты и предлагая закончить затянувшийся перформанс. Я кивнула, глядя на куст. Мне тоже было не по себе. Тяжело на душе. Даже в масках сидеть лицом к лицу без всякой буферной зоны и возможности отвлечься было для нас чересчур – так близко, что всё становилось неясным. Она подняла сумку на колени и извлекла из нее флакончик с медовым лосьоном. Капнула на руку и, подавшись вперед, капнула и мне на раскрытую ладонь. Мы растерли лосьон по рукам. Я сбросила сандалии. Потом мы выпрямили ноги, наши глаза были по-прежнему прикованы друг к другу, но мы уже не хмурились, а улыбались.

В этом медовом облаке, одурманенная сладостью и возбуждающим надежды вниманием, я хотела спросить, не создать ли нам уже другую семью – без замкнутости, обид и недоверия. Такую, которой подошли бы наши уходящие в далекие дали пути. Мне хотелось расспросить про годы нашего неговорения и про тайну, которую она от меня скрыла. Но мама, великий мастер уклоняться от ответов, перевела разговор на другое. Она указала на еще одну японку, сидевшую в саду напротив своей дочери. Дочка была профессором биоинженерии. Я помахала, приветствуя состоявшуюся, благополучную дочку и мать, чьи жертвы были принесены не напрасно. Добрый день! И они помахали в ответ дочери, которая не сумела реализовать свои возможности.

Я ехала домой, а вокруг над тысячами цветков вились тысячи насекомых; в тысячах лавочек ждал покупателей каннабис; тысячи человек стояли перед тысячами зеленых светофоров, забывая перейти улицу.

эдуарду

Когда моя мама начала всё забывать, а я была дочерью, которая еще не знала, как называется ее неспособность помнить, и по ночам валялась без сна в перекошенной реальности, – у меня появился план познакомиться с «семьей». Мое «возвращение домой» было запланировано на июнь 2020-го – мы с моим старшим сыном забронировали авиабилеты в Англию на самое начало лета. В наши планы входило повидаться с моим братом С., несколькими кузенами и, возможно, еще с двумя «потерянными братьями», а также выведать наконец те тайны, которые не давали нам воссоединиться. Из Лондона мы должны были съездить на несколько дней вместе с С. в Алгарве, чтобы посетить могилу отца.

На идише годовщина смерти любимого человека будет йорцайт. Это время раздумий и самоанализа. На йорцайт в память об уходе того, кого вы любили, круглые сутки должна гореть свеча. Я надеялась зажечь свечу на отцовской могиле в Португалии в первую годовщину моего открытия самого факта его существования и смерти, отметить то место на планете, где захоронены его останки. Однако к февралю 2020 года, когда пандемия разлетелась по всему земному шару, мы усомнились в том, что разумно будет оставить план путешествия прежним. К марту, когда стали закрываться границы, все наши планы начали рушиться у нас на глазах. После целой жизни вдали друг от друга, после нескольких месяцев виртуального родственного общения можно было и подождать еще немножко встречи с братьями вживую, но всё равно я не могла не огорчаться.