Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 44)

Отец не был для меня чем-то жизненно необходимым. Я вышла из детского возраста и не нуждалась в нем непосредственно. И всё же я убедила себя, что, увидев, где он лежит, освобожусь от его преследований. Идея представлялась достаточно ясно. Я навещу его могилу, и обуревающие меня смутные, путаные чувства к этому бестелесному существу, которого я никогда не видела, к человеку, который был моей плотью и кровью, да и самим воздухом, наконец упокоятся на твердой кладбищенской почве там, где ему отведено последнее в этом мире пристанище. Исполнив такой обряд, я смогла бы полюбить его призрак и жить дальше.

Мне необходимо было разработать новый маршрут, чтобы попасть туда, куда я не могла попасть физически.

«Давай проведем другую церемонию», – сказал мой старший сын.

Я написала в Фару некоему Эдуарду. Мы уже общались с ним несколько месяцев назад, когда я бронировала билет на его ботаническую экскурсию в Алгарве. Поскольку для тех, кто ехал без срочной надобности, граница Португалии закрылась, Эдуарду остался без работы. Когда первая опасность миновала и локдаун смягчили, я аккуратно спросила, нельзя ли сохранить мой платеж для услуги личного характера. Небольшое паломничество.

Тема его ответного электронного письма: «Дань уважения родному человеку».

26 мая 2020 года Эдуарду с направленной на деревья камерой ведет меня к воротам кладбища. В Алгарве полдень и слепяще яркий свет. Камера скользит по короткому коридору надгробий из искрящегося белого мрамора с неизменными венчающими их белыми крестами. Я ожидаю, что Эдуарду поведет меня в еврейскую часть, где, по моим предположениям, лежит мой отец, однако он по-прежнему шагает вперед. Еврейской территории здесь нет. У гробницы отца размером с гараж нас поджидают двое дюжих работников с очень короткими лопатами; в их масках и кладбищенском стоицизме чувствуется некая непостижимая парадоксальность первого периода карантина в Европе.

Отцовская гробница с крестом наверху – единственная, где есть цветник, и Эдуарду – не зря же он гид по растениям – это отмечает. Он подходит ближе.

Откуда взялось желание быть захороненным в гробнице? Я думаю об этом, останавливаю видеосъемку и пытаюсь заглянуть в окошко мавзолея. Мой отец Майкл пожелал слиться с землей, вернуться в прах. Я мгновенно ощущаю близость каждый раз, когда прихожу на его крохотную могилу. Сажусь по-турецки на траву и играю с гладкими камешками, которые мы собрали, а иногда подкладываю в кучку еще один.

Дверь в белую гробницу на кладбище заперта, поэтому Эдуарду делает шаг назад и сосредотачивается на имени моего отца и выгравированной на табличке памятной надписи: Um Optimo Amigo Para Todos Nо́s. Um Homem Serio Generoso. O Verdadeiro Espirito Algarvio. «Добрый друг для всех нас. Хороший, надежный человек. Душа Алгарве». Я была слишком поглощена самими словами и мыслями о том, кто их написал, чтобы заметить, чего там не хватало. Лишь позднее я пойму, что нет дат его рождения и смерти. И имени, данного ему при рождении, тоже нет. Фактически по окончании жизни не осталось ничего, чтобы его как-то идентифицировать. Что касается креста, позже Эдуарду объясняет, что они присутствуют на всех надгробиях, «страна ведь католическая». Он говорит, что на этом кладбище только мой отец – не португалец и кладбищенские работники утверждают, что его похоронили среди тех, кто его оплакивает как своего.

Подключившись к камере Эдуарду, на крупном плане я увидела, что растения в четырех кашпо долго не поливали и они, как потом говорит Эдуарду, «большей частью замученные и увядшие». Его это явно огорчает, и, по-моему, ему кажется, что и меня может огорчать. На какой-то миг я пожалела, что отказалась от его предложения принести свежие цветы взамен увядших и засохших – скажем, мимозу или что-нибудь более выносливое. Несомненно, он тот человек, который хочет нарисовать для меня картину счастья.

Наш визит почти завершен. Тем же путем Эдуарду выходит через ворота, в последний раз направляя камеру на деревья. В электронном письме Эдуарду объясняет, что деревья у входа на кладбище называются Cupressus sempervirens – проще говоря, кипарисы. «Этот вид всегда ассоциировался со смертью, такие деревья тысячелетиями высаживали в Европе и мусульманских странах возле кладбищ. Это один из тех видов, чью корни уходят в землю строго вниз. При таком свойстве они идеальные спутники могил – таким образом, корни, расползающиеся по горизонтали (далеко за пределы кроны), не нарушают целостности захоронений».

Осматривать всё издалека в компании Эдуарду очень комфортно.

Медленно поворачивая телефон, он снимает финальную панораму, и я замечаю, как роскошны и почти нереальны пейзажи Куартейры, какое синее небо, не исчерченное паровыми шлейфами самолетов.

Через несколько дней, когда Эдуарду прислал мне видеозапись, я показала ее сыновьям и мы зажгли свечу. Мы зажгли свечу в память об отце, похороненном вдали от отчего дома, под знаком иной веры. Мы зажгли свечу в память неизвестных имен и неизвестных родственников. Мы зажгли свечу в память об истории, которая никогда не будет рассказана до конца; о надежде выведать старые секреты у теряющей память матери; об искажениях и ошибках моей собственной памяти.

Что еще? Много было людей, событий и идей, в честь которых следовало зажечь свечку. Глядя на уже зажженные нами и догорающие свечи, я хотела, чтобы мои сыновья запомнили своего деда как человека, который открыл нам дверь. Кто и что находится за этой дверью, им еще предстояло понять.

Мой отец не перестал меня преследовать. Всё так же, раз в несколько недель по ночам, меня обуревали неясные, путаные ощущения. Я подумала, что это был наш с ним способ общения, подобно тому как помогают иногда общаться с родителями миски с лапшой и прогулки по парку.

Но годом позже, когда я получила неожиданное письмо от Эдуарду, сама идея об открытой двери показалась мне более загадочной. «11 апреля 2021: Надеюсь, у вас всё хорошо. Я вчера был недалеко от Куартейры и решил остановиться у кладбища и сфотографировать для вас гробницу вашего отца. Дверь была заперта, но можно было заглянуть внутрь, так что я сделал еще и несколько снимков помещения. Как вы по ним поймете, кто-то регулярно посещает гробницу и ухаживает за ней. Там есть свежие цветы и горшки, всё очень чисто и аккуратно».

Сама не знаю, что произошло. Фотографии застали меня врасплох.

Я вдруг зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Я написала Эдуарду в ответ, что мне кажется, будто я рядом с ним, и добавила единственное, что пришло в голову. Спасибо вам.

Мне действительно казалось, будто я нахожусь там с Эдуарду. Но не на кладбище. Не совсем там. Ни когда я смотрела на побитые погодой цветы с плотно сжатыми лепестками. Ни когда я всматривалась в гробницу сквозь неполностью задернутые кружевные занавески. Я не понимала, как оплакивать жизнь, которой у меня с отцом никогда не было. Оглядывая всё это интимное пространство – фотографии в рамках, гроб с искусственными розами из ткани, красную дорожную подушку с двумя плюшевыми игрушечными жирафами, – я ощутила себя за пределами вселенной и испугалась, что навсегда останусь чужой для этого некогда живого человека, которого кто-то окружил такими обыденными знаками любви, понятными его законнорожденным и признанным детям и непонятными мне.

Я плакала, но не от обиды на столь большую дистанцию, а оттого, что, в условиях тогдашней социальной изолированности и вынужденного разделения личных жизней, меня глубоко тронуло чувство невероятной близости и тепла.

Меня растрогал Эдуарду и теплый тон его письма, те его особенности, в которых виден человек посторонний; в данном случае тот, кто на краткие мгновенья подхватил меня, обнял и стал распорядителем небольшой, но очень важной для меня церемонии.

«Спасибо вам!» – повторила я.

Что бы я ни искала, расследование можно было прекратить. Мне больше не было нужды осматривать гробницы.

родственные связи

Когда моя мама начала всё забывать, а я двигалась к неизвестности, мне стало ясно, что необходимо заново пересмотреть все мои сложившиеся недавно представления о семейных связях, которые сводились к исследованию биологических корней и генеалогии.

Когда-то я, особо не задумываясь, применила термин «ДНК» ко всему материальному и духовному, что, по моим ощущениям, было неразрывно связано со мной эмоционально, ментально и тематически. Я говорила о случайных встречах, которые меняли мою (внутреннюю) ДНК. Или о том, как на меня повлияли ДНК припевов кое-каких песен, которые я слушала в подростковом возрасте.

Получив результаты теста, я стала относить этот термин исключительно к наследственности. Определение генеалогической линии мгновенно стало более точным. Когда уточняли, упустили из виду одно не вызывающее сомнений обстоятельство – моя идентичность всегда формировалась под воздействием далеко не только биологических факторов. Я получала питание и воспитание из бесчисленного множества источников, как выбранных осознанно, так и неочевидных и загадочных.

Пришло время вспомнить все мои крепкие корни, включая ярко выраженную и неистребимую любовь к литературным предкам – рассказы и повести, к которым я возвращаюсь вновь и вновь, зачитанные до дыр, подчеркнутые мысли, которые сливаются с моим собственным чувственным восприятием любимых писателей, которые учили меня жизни, любви и заботливости. Меня растили книги. Меня растили посторонние. Шпионка Гарриет[35]. Макс[36]. Волки. Однажды кто-то спросил меня о моем происхождении, моим первым побуждением было показать на книжный шкаф. В глубине души я всегда знала, откуда взялась.