Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 34)

Дитя войны, папа видел цветущие заросли кипрея среди торчащих каменных стен, в разломах рухнувших домов. Он видел, что́ может вырасти из опустевшей земли, знал, что опасные места тоже бывают живописными. Он писал о «полях бомбежек», покрытых коврами из дикорастущих цветов. Что еще может цветок, кроме как вырасти вновь?

Не в его характере было разглагольствовать о цветах как доказательстве вечного движения планеты и свойства жизни возрождаться. По моему убеждению, он пытался сообщить мне нечто более сложное – что, даже если ничего не восстанавливать, самый активный рост иногда происходит на самом больном месте.

Когда он умер, мне не хотелось выслушивать пустопорожние речи о надежде и длинные рассказы о собственных связанных со смертью впечатлениях. Но мне нравились короткие и практичные замечания («хорошо бы сходить на массаж»), эксцентрично откровенная мудрость пожилых дам, жизнеутверждающие детские выходки. Нравились самые малые крохи ранее неизвестных сведений о моем отце – я рада была услышать что угодно новое, получить любую новую фотографию.

Я была рада – и очень признательна – моей близкой подруге Н., заботливой и внимательной, которая, угадывая, когда моя душа вот-вот захлопнется, оставляла мне суп, зачастую вместе с какой-нибудь своей великолепной картиной. Имея многолетний опыт наблюдений за моим поведением, она телепатически рассчитывала время и всегда точно знала, когда примчаться со своей красотой и бульоном. Ровно в тот момент, когда я готова была затворить железные ставни, мне поступал звонок или смс: супчику?

Я была рада теплому участию и дружеской поддержке моего миньяна[21] – моих друзей Р., Б., М., С., К., К., Дж., М., Н. и Г., тоже потерявших отцов. И еще одной подруге, заявившей со смехом: Не торопи конец этого этапа твоей жизни, мало ли что будет потом?!

Мне нравилась иллюзия расплывчатости – дни, разговоры, лица вдруг становились как бы нечеткими, растворялись в тумане. «У тебя бывает так, что всё кажется размытым? – спросила я знакомую, чье лицо в тот момент напоминало облако в виде человека. – Не в смысле помутнения зрения. Я имею в виду всё неопределенное, скругленное, метафизически несфокусированное», – пояснила я.

«Нет, – вежливо ответила она. – Вроде нет».

Это не было неприятным ощущением. Как будто позвали Герхарда Рихтера, чтобы он благотворным шпателем размазал всё, что казалось несущественным.

ложка

Когда мы паковали вещи в папиной квартире, пришла Анна – поговорить со мной. Анна не знала моего отца в ту пору, когда его разум ни на минуту не прекращал своей деятельности, – она видела человека, который часто сидел, погрузившись в афатическое молчание, и созерцал происходящее вокруг. Но она хотела мне что-то рассказать.

С нелицеприятной прямотой она поведала мне, что кое-кто из белых жителей осуждал моего отца за то, что он взял жену «не своей расы». «Кое-кто интересовался, почему ты так похожа на азиатку и почти не похожа на своего отца. Я посоветовала им заняться своими проблемами».

Кроме того, Анна сказала, что как-то раз мой папа, подписывая петицию городским властям об устройстве парковки для скорой помощи за пределами жилого комплекса, вместо ручки взял ложку.

Она ушла, и я снова стала разбираться в папиных книгах. Я посмотрела на его кресло и вспомнила, как однажды он озадаченно уставился на свою покачивающуюся коленку – его ли это нога? Я посмотрела на его гардероб и вспомнила, как он пытался расплатиться со мной за апельсиновый сок, который я ему купила, но вместо бумажника принес две сложенные майки и выдал их мне со словами: «Этого должно хватить».

Какое всё это имело значение? Так уж важно было ложке, что она не ручка?

Я подумала обо всех тех случаях в саду или столовой, когда он, сияя от счастья, представлял меня всем подряд: «Моя дочь. Это моя дочь». Он никак не мог остановиться. Я подумала об одной женщине из этого дома, которая иногда принимала меня за свое родное дитя, точно так же как садовую шпалеру – за своего знакомого, желая ей «всего самого хорошего». Когда она в лифте тянулась к моей руке, я оглядывалась, пока в один прекрасный день не взяла ее за руку и не начала вместе с ней объявлять вслух этажи, пока мы не добрались до первого. Не стоит вносить ясность, даже если мать держит за руку чужую дочку. Порой семья – это всего лишь приближение, некая форма в вашей душе.

Я думала о своем отце, о том, как он взял ложку вместо ручки и не извинился, лишь посмотрел, как она звякнула об пол; обо всех его ошибках, обо всех сбоях в сознании, о его желчности и злоупотреблении своим положением, о неверно понятом запредельном реализме, о его любви.

петля

Капризничать не буду, но я привыкла к тому, что у меня один отец, потом их оказалось два, а теперь вообще ни одного. Тот, которого я никогда не видела, скончался в 2002 году в Португалии. Из четверых его живых детей, о которых было известно, на похороны пришли только двое. Его похоронили в мавзолее на кладбище, расположенном на южном побережье Алгарве. Как мне говорили, гробница просторная, внутри можно пройтись. Пятая жена моего отца так его любила, что голыми руками возвела бы для него мемориал.

Для меня он жил и умер, нашелся и ушел одновременно, вместе с моим открытием. Не было ни личных вещей, чтобы разбираться с ними, ни рассказов или сувениров с историей – только несколько старых фотографий и коротких, путаных обрывков видео, которые мне прислал мой старший брат. Чтобы ты представляла себе, как он ездил.

Я пересмотрела видеозаписи бесчисленное множество раз. В одной из них гоночный автомобиль несется по извилистому шоссе в сельской местности. Мой отец, выжимая акселератор, с ревом рассекает пространство. Я так и вижу его глаза, которые следят за поворотами и смазанной зеленой полосой пролетающих мимо деревьев. Я пыталась понять, как он физически ощущал бешеную скорость, каково это – игнорировать риск, постоянно нарываться на опасность, – и тем самым стать ближе к нему, к несущемуся по дороге призраку отца. Видео снято без звука, но я мысленно слышала визг, свист, мягкое шипение.

В другом эпизоде он предстает невысоким красивым мужчиной в темных очках, который прогуливается, сцепив руки за спиной. Модный галстук, белая рубашка в круглом вырезе темного джемпера. Я впитываю это всё – спортивность этого человека, чаплинскую походочку отца в неровном освещении. Похоже, он где-то на ферме, на природе. Вот он поправляет воротничок – незаметно, специфическим жестом, – и хотя старается не смотреть в камеру, я представляю себе, как он охорашивается, понимая, что когда-нибудь его дочь будет разглядывать его и выискивать мельчайшие крохи и следы того, что, возможно, она пропустила.

Еще один фрагмент кинохроники Pathé – на этот раз бесконечные гонки по участку шоссе. Спортивный автомобиль – Cooper Climax T45, предназначенный для тех, кто в движении чувствует себя более уверенно, для полета вперед. Поначалу это зрелище меня успокаивает, а потом я начинаю волноваться. Управление гоночной машиной – занятие чрезвычайно опасное, требующее строжайшего контроля. Я готова к резкому визгу и аварии. Я прочла, что в 1960 году на Гран-при Италии из-за отказавших на повороте тормозов мой отец разбился в первом же заезде. Тогда Монца славилась своими смертельными виражами с креном. На Гран-при Макао, в 1962 году, он также потерпел аварию в самом начале гонки. В 1963-м, на Гран-при в Японии, финишировал третьим, из чего я делаю вывод, что он поправился. Глядя на машину, которая летит по кругу с головокружительной скоростью, я не слышу ничего, я никогда не слышала такого громкого ничего. У меня перехватывает дыхание. В конце каждого эпизода я выдыхаю, нажимаю PLAY, и он снова несется прочь, беззвучно и безостановочно. Речь отсутствует. Вот чего здесь не хватает – голоса, его голоса.

Мама в последнее время говорит, что он точно видел меня после моего рождения, и не один раз, встречаясь с ней у нее дома в Челси. Мне нечем подтвердить эти факты, но именно в такую версию мне хочется верить. Хочется верить потому, что таким образом я получаю заинтересованного во мне отца, который, возможно, ощутил какую-то потерю и сожаление, когда я покинула Англию, будучи слишком маленькой, чтобы сохранить воспоминания о нем.

Я требую от нее пояснений, но она ничего не говорит, ей нет дела до того, что усыновленный ребенок может испытывать не только любовь, но и обиду. «Ветер гуляет в самой глубине моего сердца», – так описывает это болезненное место Джеки Кей. Признание фактов вместе со мной – вот чего я хочу. Какого-то подтверждения их веса, чтобы мне больше не приходилось додумывать что-то самой.

Думал ли он иногда, что однажды мы сядем рядом и он скажет: «Теперь расскажи мне, что я упустил?»

«Ты помнишь, что он обо мне говорил?» – снова и снова спрашиваю я маму. Ходим по кругу.

В своем воображении я ссорюсь с призрачным отцом, хлопаю дверью, выдаю всё, на что способен несдержанный подросток. Сажусь рядом с ним и задаю все свои ужасные, жгучие вопросы. Разбиваю черный ящик его секретов. Затем прошу прощения; ибо на определенном уровне зародыш глубокой скрытности во мне согласуется с его желанием оставить в тени какую-то часть себя. На самом деле я хочу очень малого, самого банального разговора. Может быть, чуточку комплиментов. Я всего лишь хочу прожить с ним историю. Вновь и вновь я прокручиваю видео в надежде на то, что в один прекрасный день наши глаза встретятся, и гадаю, нет ли других тайных потомков, которые так же, как и я, усердно разыскивают его в архивах. Может быть, я увижу их в какой-то момент – когда новые родственники пойдут непрерывной чередой. «Невозможно сосчитать, сколько жизней вливается в нашу собственную жизнь», – пишет Джон Бёрджер в самом начале своих мемуаров, в которых прошлого гораздо больше, чем настоящего, и мертвые перемешаны с живыми. Я думаю о тайном терминале нежданной родни, о постоянном риске перевернуть всё вверх дном.