Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 32)

И вот в таком контексте я родилась и росла.

Вероятно, поэтому ему было необходимо, чтобы я чувствовала себя безусловно своей. Поэтому он дал мне второе имя Айона – название небольшого шотландского острова, а также горделивый омофон, выражающий его собственническую родительскую позицию[20]. Поэтому он хотел оставить мне в дар биографию без осложнений. Я понимаю, что нельзя искать объяснение всему на свете в детстве, однако оно было частью его, взрослого – отца, который хотел, чтобы его дочь знала: она у него навсегда.

После восьмидесяти горечь, которую он испытал, когда его бросили, обострилась вновь. Защитные слои отвалились, обнажив старые раны.

Когда ребенок в ранние годы переживает болезненное расставание с родителями, в его организме происходит выброс гормонов стресса, из-за чего в мозге гибнут нейроны и дендриты, а от этого происходят необратимые физические и психологические изменения, мозг становится похож на «дерево без веток», – как пишет Карла Корнехо Вильявисенсио.

Он не мог бы быть отцом в большей степени, чем я хотела. Я не могла бы любить его еще крепче и нежнее, не могла бы меньше тревожиться о своем биологическом наследии в самом глубоком смысле. В бесчисленных действиях он был моим, а я – его. Но это не означает, что я не имела права знать правду.

Когда кто-нибудь из близких мне людей спрашивает: а ты хотела бы, чтобы у тебя была возможность повидаться с твоим другим отцом, я припоминаю, что такой шанс был; и мой сын, первенец, тоже имел шанс повидать моего биологического отца до его смерти. И мысли об этом намеке на альтернативу жизни болезненны.

В какой-то момент, после первого папиного инсульта, после онкологического диагноза, но еще до того, как ему диагностировали сосудистую деменцию, я превратилась для него в воплощение матери. Как матери меня всегда было мало. Мама, о которой ты тоскуешь, высекает в тебе глубокую, как пещера, потребность. Он нервничал всегда, когда мы не были рядом; вечно боялся, что его близкие попросту ускользнут и он их больше не увидит. Но потом он успокоился. Вновь оказавшись уязвимым, он оглянулся и, к своей радости и удивлению, увидел, что его окружает безоговорочная любовь. Он почувствовал, что его мама даже из могилы горячо его любит. Мы ослабили хватку давней деструктивной истории. Ухаживать за ним стало легко.

Мне кажется, мысль о том, что я думаю о другом отце, который где-то далеко, – о том, как он выглядит, помнит ли он, как я родилась, и всё такое, – была для него невыносима. Возможно, он жил с тревогой, что кто-то заявит на меня права и отнимет меня у него, что наша близость может уйти, его родительство и наши жизни могут быть аннулированы. Впрочем, он боролся с каждым, кто, по его опасениям, мог бы ослабить мою привязанность, – боролся шутливо, мучительно, нелогично. Вспышки собственнических чувств произошли накануне моей свадьбы и сразу после рождения обоих моих сыновей, как будто ему претила мысль, что моя любовь может быть разделена на атомном уровне. Сильные приступы ревности ни с того ни с сего случались даже по отношению к моей маме уже после того, как они расстались. Почему ее весь день не было дома? С кем она была? Так реагирует только тот, кто в детстве недополучил любви, кому в прибавлении видится сокращение и во всём новом – риск.

Так что папа сделал для меня очень доброе дело. Он обеспечил мне куда более надежный фундамент, чем тот, что достался ему самому. Он вырезал неудобные факты о моем происхождении, отсек эту часть моего прошлого, чтобы я при любых обстоятельствах никогда не чувствовала себя брошенной и нежеланной, чтобы я жила в любви и безопасности. Но, оглядываясь назад, я думаю, что и меня просили в ответ сделать что-то для него – на самом деле, не так уж много.

Как с поразительной ясностью объяснила мне мама, когда я задала вопрос, почему она предпочла остаться с Майклом, твой биологический отец был очень добрым человеком, но ты была нужна Майклу. Он любил тебя. Он спас тебе жизнь. Ты спасла ему жизнь. Что еще нужно?

В детстве я дважды видела, как Майкл плачет. В первый раз – однажды вечером, когда мне было шесть лет. Я вошла к нему в кабинет и сначала услышала плач в его голосе, а потом увидела слезы на его лице, но он так и не сказал, что его огорчило. Второй раз – спустя несколько лет, после похорон его собственного отца, с которым он встретился, только уже будучи взрослым. Похороны проходили в Англии. Папа приехал домой из аэропорта ранним вечером. Переступил порог нашего дома – по японскому обычаю мама присыпала порог солью в знак очищения. Прошел к своему любимому креслу, закрыл лицо руками, и его затрясло. Из его глаз полились горькие слезы. Казалось, он не в силах был остановить поток. Он не был человеком, способным порвать с прошлым раз и навсегда. Я помню, как мама отступила назад, словно ей попался какой-то подозрительный сверток. Помню золотой солнечный свет в комнате, делавший все поверхности ярче. Я медленно подошла к папе с сияющим котом на моих девятилетних руках и наклонилась к нему, так что он поднял лицо к моему и наши головы оказались в косой полосе теплого света. Даже в глазах у него блеснули лучики. Помню, он позволил мне утешить его и от проплывающих мимо облаков в комнате становилось то светлее, то темнее, свет менялся от золотистого к розовому.

Помню, мама открыла жалюзи еще на одном окне и папа, словно подсолнух за солнцем, повернул голову.

«Он плакал больше всех», – впоследствии рассказывал о похоронах мой дядя А.

октябрь 2019

9. соко

(появление инея)

увядание

Опадали последние осенние цветы. В ознаменование конца своего курса лечения мама ударила в гонг – большой медный больничный гонг. Гонг должен был продемонстрировать, что ее «стойкость и решимость находят отклик». Она звонила громко, словно оповещала свою деревню о надвигающемся наводнении или вражеском вторжении. Затем под аплодисменты собравшихся вокруг пациентов и персонала больницы отпустила деревянный молоток – и несколько смущенно пожала плечами. За больничными стенами распадалась начавшаяся еще весной история. Раньше наступали ночи, вечера становились прохладнее, каждый день, шурша и потрескивая, кружились в балете на ветру листья. Энергия растений переходила вниз, возвращалась в землю, парившие в воздухе семена наконец попали в черную почву, и мама объявила, что в это время года полагается есть то, что растет в земле. Корни лопуха и лотоса, дайкон, ямс. Пора было дать сигнал организму замедлить движение; пора было нам угомониться, осесть поближе к корням и кровеносной системе зимы.

Я гуляла по городу, любуясь осенними садами, снова налаживая отношения с процессом угасания. Ослабление, увядание, гибель. Я любила красоту и распад красоты; дюрасовский «опустошенный» вид, который принимают растения в тот период, когда они неприкрыто стареют, когда они уже много повидали, когда отовсюду постепенно уходят краски. Мне больше нравится ваше нынешнее лицо, говорила я черным комочкам потерявших лепестки цветов. Время любви – весна, но если я теряла голову, то всегда осенью.

Через несколько дней после последнего сеанса маминого курса лечения, пока мы еще ждали компьютерной томографии и проверки памяти, я вновь пришла в оранжерею послушать беседу с одним известным блогером, знатоком растений. Встреча проходила в застекленном помещении так называемой детской оранжереи. Блогер, бывший инженер, имел полмиллиона подписчиков в инстаграме. Он оказался приятным, но застенчивым лектором, не поднимавшим глаз от трибуны. В растениеводстве нет готовых рецептов, это отношения… Установить контакт с растением – значит радоваться его существованию и зрелости, а не думать о том, сочетается оно или нет с вашей винтажной лампой… Истинная любовь к растениям подразумевает уход от человеческого эгоцентризма, смену установок контроля на заботу.

В то время как другие слушатели задавали вопросы о контейнерах для рассады, таймерах полива и люксометрах, мои мысли разбредались. И тут я услыхала чей-то хрипловатый голос с задних рядов. «Можно философский вопрос?»

Я обернулась и увидела его владельца – белый пожилой мужчина с неухоженной бородой медленно встал. «Я много размышлял о взаимосвязях в лесу, о том, как деревья подают питательные вещества пятисотлетним пням, чтобы сохранить их живыми». Аудитория зашевелилась, засветились телефоны, я заметила, что моя соседка ищет в интернете удобрения из морских водорослей и переходит по ссылкам. Мужчина продолжал: «Интересно, растения тоже так делают? Они понимают, где свои корни, а где чужие? Способны ли растения разных видов ужиться в одном горшке? Будут ли они заботиться друг о друге?» Далее он расширил тему – сказал о пространстве, которое занимают корни, и о растениях-паразитах, питающихся за счет других растений, о конкуренции и партнерстве. Блогер попытался уложить эти вопросы в некую последовательную логику. Затем вежливо поблагодарил слушателей за то, что они пришли, и пожелал всем хорошего вечера.

Когда я шла домой, было еще светло. Я собирала опавшие листья – с желтым отливом, с янтарными крапинами, с переливами красок.

В тот вечер я сварила для мамы суп кэнтин дзиру. Я почистила и порезала дайкон, таро и корень лопуха, нарезала тонкими ломтиками конняку, покрошила пальцами тофу, дождалась, пока суп не закипел тихонько на плите. Кэнтин дзиру – простая еда, его рецепт придумали для трапезы в буддийском храме. Мы поливали рис бульоном, и от наших мисок поднимался пар.