Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 29)
Переживал ли он из-за того, как легко человеку пренебречь порядочностью и скрыться?
Ассимиляция – дело непростое. Нужно отличаться от других в достаточной степени, чтобы вызывать симпатию и интерес к себе, но не настолько, чтобы это выглядело угрожающе или «располагало» к домогательствам. Дома можно быть против ассимиляции, но когда от тебя ждут политической и общественной вовлеченности, надо с готовностью соблюдать культурные традиции, чтобы «сгладить» социальные различия.
Я думаю о своей «непокорной» матери, которая не желала куда-либо встраиваться и знать свое место, которая видела, что близость к миру белых и «размывание различий» не гарантирует надежного убежища. В 1974 году, когда она попала в Канаду, расизм считался отклонением от нормы и редко становился заметен в канадской жизни. Моя мама распознала его, указала на него, отказалась быть «хорошей», отказалась оправдываться и соотносить свою самооценку с благосклонностью белых. Живя с моим папой, она получила доступ ко всему, что было доступно белым. Это была форма жизни под прикрытием вроде той, что я позже увидела, впервые посмотрев в
«Он был верующим иудеем?» – спросила я своих братьев. «Нет».
«Слово „переход“ подразумевает постепенность – движение через поколения, подобное волне… и всегда в одном направлении, к пенистому гребню белизны», – замечает Намвали Серпелл в эссе о фантазиях на тему расового перевоплощения.
Пришло время пойти против этого импульса, восстановить имена и людей в отредактированном сценарии 1940 года – мировая история серьезно осложнила эти перемены, происходившие под знаком глубоких волнений. Пришло время вытащить факты из семейных подвалов, высвободить направленную на сокрытие тайны энергию. Пока я этого не сделаю, я не пойму, как сойти с плохо различимой орбиты секретности и как увидеть проходящие через меня пути прошлого. Начнем.
призыв
Однажды ночью, где-то между сном и пробуждением, я испытала странное чувство, будто в моей кровати находится еще множество людей. Я разбудила мужа со словами: «Тут человек семь, не меньше!»
«Тут семь человек», – повторила я, отбросив одеяло, так что оно сбилось в кучу у нас в ногах. По крыше барабанил дождь. Муж явно не мог взять в толк, о чем я говорю. Но я знала. Я вызвала своих предков. Моя родня, поднятая по тревоге в результате тотального прочесывания интернета, восстала из архивов и баз данных, пытаясь устроить собрание в нашей спальне.
Вот что бывает, когда вы отправляете по почте свою ДНК частной компании, активно рекламирующей свои возможности в поиске генетических соответствий. Теперь, когда соответствия между нами были установлены, «мы» в лице моих предков надеялись оставить в пене памяти свои отпечатки, рассчитывали проникнуть в меня. Даже если я не понимала, каким образом эти призраки сквозь меня проходят, в тот момент я верила в них. Я старалась попасть с ними в резонанс и унять дрожь в конечностях. Я ждала, когда они зашевелятся, начнут дышать и пойдут ко мне.
Вот уже много недель я разглядывала свое генеалогическое древо. Я выжидала, когда сердце мое успокоится, чтобы встретить незнакомую семью, изучить ветки, одновременно выросшие из ниоткуда, словно в течение одного долгого дня. Взглянув на древо снова, я увидела, что оно обрело солидность, однако оставалось скелетом. Записи могли рассказать мне лишь о голых костях семьи, о том, что люди появлялись и исчезали во времени и пространстве, – но не о том, как они это делали, как любили и стирали белье, как справлялись со своими ошибками и чувством вины, об их радостях и наслаждениях, о самых заветных мечтах. Древо ничего не говорило мне об опавшей листве и просветах между ветвями. Не говорило о самом важном.
суккот
Мой отец Исидор появился на свет в 1915 году в Ламбете, на юге Лондона; он был первым членом говорившей на идише семьи, рожденным в англоязычной среде. Его отец Хайман Коэн (Гарри) торговал мануфактурой, а кроме того, вроде бы играл на трубе в оркестре Берта Эмброуза. Мать Исидора Полина Рапски (Полли) была беженкой; когда ей было лет пять, в 1895 году, ее семья бежала из России от погромов. Покинув еврейское местечко с глинобитными домиками, Рапски прошли дорогами эмигрантов по Европе и в конце концов на какое-то время осели в польском городе Лодзь.
Осень. Где-то в Торонто, в заросшем, пышно цветущем и усеянном семенами саду позади дома моей близкой подруги я помогаю строить сукку. Нам по семь лет. Идет неделя праздника Суккот, еврейского праздника сбора урожая. Папа моей подружки соорудил простую деревянную раму из брусьев толщиной два на четыре дюйма. Мистер Б. Он красив, расхаживает вокруг в обтягивающей футболке и клешах, подает нам пальмовые листья и обмахивает нас, точно улыбчивый мальчик, обслуживающий гостей на курорте. Мы покрываем крышу сукки листьями и ветками, оставляя в толстом навесе дырочки, чтобы видны были небо и звезды. Это должно напоминать нам о благоговении и о величии Ха-Шема. Не кто иной, как Ха-Шем, говорит мистер Б., присматривал за евреями в пустыне, когда они освободились из египетского плена. Они скитались сорок лет, устраивая привалы там, где было можно, в летучих песках и под ураганными ветрами пустыни. Вот это мы и празднуем в нашей символической хижине. Убежище. Как выживать в диаспоре. Я замечаю одну медленно плывущую в небе звездочку. Спутник.
Когда Рапски прибыли в Лодзь, этот город был процветающим центром текстильной промышленности, за что его называли польским Манчестером. Они кроили, крахмалили, утюжили, сшивали и обметывали вместе с другими евреями Лодзи, которых становилось все больше и больше (в 1987 году почти 100 000); вместе с другими евреями, которые на всех континентах и во все времена по-прежнему подвергались опасности этнических чисток. Через сорок три года, когда немецкие войска вторгнутся в Польшу, их худшие опасения сбудутся. В начале 1940 года проживавших в Лодзи евреев согнали в закрытое, изолированное от внешнего мира гетто (на его полутора квадратных милях проживали 164 000 человек) – в городскую тюрьму, устроенную специально для того, чтобы отправлять ее обитателей в лагеря смерти.
В Суккот мы вспоминаем, как евреи блуждали в пустыне, вспоминаем аграрные основы иудейской культуры. Эти обряды напоминают нам о том, сколь непрочны были шалаши, в которых укрывались наши предки, и сколь малы различия между бездомными и теми, у кого есть дом. Мистер Б. предлагает нам украсить сукку растениями из их сада, поискать в окружающем нас мире то, из чего можно построить дом; посмотреть, каким образом наше жилище может дать нам приют на свежем воздухе, в аромате увядающей листвы.
В 1900 году Рапски приехали в Англию, в страну масляных фонарей, грунтовых дорог и конных экипажей. Должно быть, это было совсем непохоже на Россию и еврейское местечко. Они верили, что в Англии заживут свободнее. Они поселились в лондонском районе Степни, в убогом домике, втиснувшемся в густую паутину улиц, переулков и дворов. Там снимали жилье многие бедные лондонские евреи, которые зарабатывали на жизнь потогонным трудом на фабриках и складах или в теневом секторе экономики – старьевщиками и лоточниками. Коэны тоже работали в торговле швейными изделиями.
Возникло ли у них в этом перенаселенном еврейском гетто чувство общности? Ощутили ли они пресловутое тепло еврейской иммиграции? Когда не было ни денег, ни еды, нашептывали Полли на ушко ее родители, мои прадед Соломон и прабабка Ева, что они еще будут сытыми и богатыми? В переписи населения по Лондону/Шадуэллу 1911 года красивым почерком записаны всего пять детей, проживших больше восьми лет. Я думаю не только обо всей их боли и разбитых надеждах, но и о благополучных временах и даже о кратких минутах счастья. Как пишет Майра Кальман о переезде своей матери Сары Берман из Белоруссии: «Да, были погромы. Да, были лишения. Но не всё в жизни было плохо».
Каждый вечер мистер Б. раскладывает в сукке два надувных матраса и теплые одеяла. Мы на улице, с видом на луну, поедаем свежую питу с щедрой порцией хумуса. Я вспоминаю свою маму, которая утверждает, что из всех людей белой расы только евреи не доводят ее до болей в желудке. У них есть хорошо знакомые ей продукты, от такого удовольствия она добреет. Она и дальше будет покупать отменную свеклу, вкуснейшие бульоны и первоклассное копченое мясо. Не потому что это у нее в крови, а потому что ей впервые оказали радушный прием.