Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 28)

Всё дело в том, что «индекс обременительности» не объясняет поведение людей, которые тренируют свой мозг, чтобы он не возвращался к секретам? Поскольку при длительном подавлении можно достигнуть точки незнания?

Дело в том, что память поступает так, как ей нужно? (Энн Карсон)

Дорогие родители, хотела бы я знать: дело в том, что вам всегда нравились куртки с внутренними карманами?

Или в том, что пронизывающая тело тайна оказывает давление, стремясь выйти наружу, и вызывает эротические ощущения, но не как простая измена?

Дело в том, что вы не смогли предвидеть, какой урон способна нанести правда, вышедшая из-под контроля, подобно реке в половодье? И как это может затопить наши жизни?

Дорогие родители, я потеряла веру в мир – во времена года и факты, законы и добрую волю. Я не доверяю своим чувствам, потому что я одновременно опустошена и слишком многим переполнена.

Дорогие родители, я поделилась этой тайной только с самыми близкими друзьями. Когда я пересказывала всё то, что узнала, у меня появилось ощущение раздвоения личности и эмоциональной пустоты. Истории живут внутри тела и редактируются каждый раз, когда их излагают вслух. Некоторые истории внешне выглядят мягкими, но у них есть внутренняя стена. Я рассказывала как бы отрепетированную версию, как бы от лица моей спокойной и тактичной заместительницы. Эта история хотела выглядеть благожелательной, не сумасшедшей. То разумное лицо, которое она продавала, не вызывало у меня доверия. Я чувствовала себя так, будто мы находимся в разных странах с теми, кого я люблю, и мы разговариваем через океан по проволочному телефону из жестянок.

Я говорила спокойно, но мои самые близкие друзья смотрели на меня обеспокоенно. Они тоже не слишком верили в эту историю. И в мою деланую благожелательность. Их тревожные взгляды говорили: Прекрати.

Благожелательность истории не подразумевает приятной атмосферы. Не подразумевает, что ты будешь выставлять себя белой и пушистой или подтасовывать события для перепродажи. Прекрати, – говорили их тревожные взгляды. – Прекрати использовать нас в качестве своей аудитории и читателей. Мы с тобой и с твоей душой, мы не готовы аплодировать на презентации твоей истории.

Ладно, больше не буду.

Дорогие родители, когда я поведала о своем открытии еще одному другу, он сказал: «Ты поэтому вышла замуж за еврея? Поэтому у тебя и другие еврейские…» Я оборвала его раньше, чем он успел продолжить свою мысль. Он имел в виду зов предков, наш врожденный позыв любить своих – по крайней мере тех, кого мы были приучены считать своими. Знаки, оставленные прародителями в наших сердцах и желаниях. Атавистическое пламя этих знаков. Мой друг не был евреем. Он вырос в смешанной семье. Три его последние любовницы были женщинами из Восточной Азии. Я строго посмотрела на него, желая ему напомнить: этнонационализм и родовое сходство, которое нам гарантирует ДНК, нас не интересуют.

Но, возможно, он просто хотел сказать, что в нас есть и то, о чем мы забыли, – подсознательные и воплощенные воспоминания.

Дорогие родители, потаенное знание, которое вы старались похоронить и стереть из памяти, где-то на заднем плане всё равно сохранилось.

скрытность

«Наш отец был очень замкнутым человеком», – повторяли мне оба моих единокровных брата. По их словам, он отмахивался от любых вопросов о его прошлом. Я представляла себе человека вежливого, но такого, который не очень хорошо справляется со светскими обязанностями. Который не считает нужным делиться подробностями семейной истории. Который фильтрует вопросы, невозмутимо улыбаясь. Мои братья не знали, он так вел себя всегда или стал более скрытным и осторожным с течением времени. Его привычка что-то недоговаривать выдавалась за признак сдержанности и даже деликатности.

Интересно, он кому-нибудь говорил обо мне или держал это в строжайшем секрете, дабы защитить от последствий своего романа как семью, так и себя самого? Д., мой старший брат, подозревал, что были и другие тайные связи, и сказал, что никто точно не знает, сколько там родилось детей. Последний, о ком нам стало известно, – наш брат 1981 года рождения – вырос в Алгарве, где наш отец жил до 2002 года, до самой смерти, практически исчезнув из прежней жизни в Англии.

Что еще из своего прошлого он утаивал? Спустя несколько месяцев после того, как я установила его личность, мне хотелось узнать еще много всего, но одна загадка мучила меня больше всего – как его звали.

В первый раз мой биологический отец женился в 1939 году, на еврейке по имени Сильвия. В его брачном свидетельстве появляется фамилия семьи – Коэн. О фамилии Коэн мне мало что известно. Знаю, что это одна из самых распространенных еврейских фамилий, которая в этой традиции ассоциируется с потомственными священнослужителями, ведущими свой род непосредственно от библейского Аарона, брата Моисея. Не каждый Коэн вправе претендовать на прямое происхождение из класса первосвященников. Так, занявшись изысканиями, я вижу, что в царской России некоторые евреи предусмотрительно брали фамилию Коэн, чтобы на основании льгот, предоставленных духовному сословию, уклониться от обязанности отслужить двадцать пять лет в армии. Но так или иначе Коэн, безусловно, фамилия еврейская.

Через год после заключения брака, в июле 1940-го, у моего отца родился первый ребенок – моя единокровная сестра С. В свидетельстве о рождении, выданном в лондонском микрорайоне Хендон, ее фамилия записана как Коэн. Однако есть и второе свидетельство о рождении, датированное тем же годом, что поставило меня в тупик. В этом документе ее фамилия заменена на фамилию валлийского происхождения. Она означает «знатный», «родовитый». Фамилия моего отца в свидетельстве тоже становится другой – появляется англизированный вариант ашкеназской фамилии. То же происходит и с его именем. Данного ему при рождении имени Исидор уже нет, вместо него стоит второе имя А.

На генеалогическом древе я вижу и другие изменения в именах. Поскольку еврейская диаспора заимствовала множество языков, фамилии претерпевали различные превращения. Рапск стал Рабски и даже Ресслер. Коэн может выглядеть как Кохен и Коген. Иногда ради более современного и даже изысканного звучания менялись, словно шляпы и прически, основные имена. Но с этой новой фамилией совсем другое дело. Она станет маскировкой.

1940. Фашизм на подъеме. В считаные недели Гитлер захватит Бельгию, Нидерланды и Люксембург. К концу июня падет Франция. Завоевав почти всю Европу, немецкие ВВС начинают интенсивные бомбардировки Великобритании. Подняв голову к небу, мой отец Исидор увидал бы самолеты со свастиками, сбрасывающие бомбы на Лондон, и услыхал бы тот гул, который Вирджиния Вулф сравнила с жужжанием «шершня, который в любой момент может зажалить тебя до смерти»[15]. Его окружают беженцы – евреи, которые едут в Хендон, спасаясь от ужасов нацизма и гитлеровских планов превращения Европы в континент, свободный от евреев, judenrein. Многие из вновь прибывших не знают английского и едва способны объясниться. Лица у многих серые от голода. У кого-то остались дома родные – их убьют в концлагерях. Тем временем в Англии набирает обороты антисемитизм, виноватыми в тяжелой участи евреев объявляют их самих. Евреев задевают на улицах. Генеральный директор Министерства информации Великобритании Сирил Рэдклифф объясняет возросшую враждебность по отношению к евреям «ошибками в поведении» и «их специфическими качествами… такими как коммерческая предприимчивость и напористость, а также решительное желание сохранить свое независимое сообщество». В еврейской жизни слова вроде «предприимчивости» и «напористости» редко расцениваются как комплимент. Тех, у кого есть «специфические качества», обычно ждет плохой конец. Важно не высовываться. Запуганным евреям, которые хотели бы стать невидимками, рекомендуется скрывать свои традиции.

1940. В возрасте двадцати пяти лет мой биологический отец принимает решение начать всё сначала с новым именем. Время кажется самым подходящим для того, чтобы ассимилироваться и защитить своего первенца от усиливающейся неопределенности. Формируется модель поведения. Модель стирания, секретности и постоянного перевоплощения. Именно тогда он начинает вести приватный образ жизни параллельно с жизнью на публике. Он не склонен обсуждать свой приватный мир, охватывающий всё, что он хочет оставить позади. Или я выдумываю то, чего не было?

Адриенна Рич в эссе «Трещина в корне», преодолевая «повседневный бытовой антисемитизм», который задавал тон в ее собственной жизни и в жизни ее отца, нарушает режим тишины в отношении отцовского ассимилированного еврейства. «От нас – моей сестры, мамы и от меня – постоянно требовалось тише говорить в общественных местах, одеваться без показной роскоши, сдерживать любые проявления живости и непосредственности… В семье Рич женщины всегда старались соответствовать уровню белых англосаксонских протестантов, что, по убеждению моего отца, должно было служить нам защитой – а также, возможно, не выдавало бы нас „истинным евреям“, которые хотели бы изловить нас и затащить обратно в местечко, в гетто, в какой бы форме оно ни проявлялось».

Я не знаю, рефлексировал ли когда-нибудь мой отец, лишившись в войну своего имени, притом что столько людей погибло за право быть евреями и гордо хранить свой национальный характер и символику. Не знаю даже, мыслил ли он в таком ключе, испытывал ли вообще психический дискомфорт и печаль, всеми силами стараясь влиться в нееврейскую среду, добиться анонимности и, по возможности, обеспечить себе безопасность за счет маскировки своей принадлежности к еврейской нации. Однако не могу не задаваться вопросом: понимал ли он, что такая способность к лицемерию не принесет ему выгоды? Может, это было неосуществимо? В конце концов, извечной целью антисемитизма является доказательство невозможности для евреев ассимилироваться, во многом подобно тому, как антиазиатский расизм проводит идею о недостижимости цели стать своим независимо от того, сколько поколений уже сменилось и сколько самых правильных действий было произведено, сколько вложено труда в то, чтобы считаться «фактически англичанином» или представителем «образцового этнического меньшинства».