Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 26)
Есть фото Дерека Джармена у пруда в Живерни – он стоит на маленьком горбатом японском мостике, на фоне утопающего в глицинии берега. Джармен посетил множество садов, но этот стал последним для него перед уходом – в 1994 году он умер от осложнений, которые дал СПИД. Как и Моне, он терял зрение и, возможно, поэтому чувствовал еще более крепкие связи с художником, творившим раньше него. В своей книге «Улыбка в замедленной съемке» Джармен называет этот сад «восхитительным» и «самым непричесанным из всех садов» – это, безусловно, комплимент месту, где с утра до вечера трудятся десять садовников, творению художника-растениевода, воспевшего торжество неаккуратности над скукой слишком активного вмешательства людей. («Если сад не выглядит непричесанным, ну его совсем».)
Живерни – это сад, где порой ощущается чуть ли не восточный китч. Джармена тянуло туда точно так же, как мою маму; можно подумать, они получили специальное приглашение. Ничто не объединяло их ни прямо, ни косвенно, но ими овладело одно и то же страстное желание постоять у пруда с кувшинками. Вероятно, Живерни – это такое место, куда вы едете, когда нуждаетесь в хоть слабой надежде или пытаетесь облегчить бремя перемен. Возможно, это место, где ставят веху смерти – будь то распад брака, окончание некоего жизненного этапа или кончина в буквальном смысле слова. В 1964 году, за несколько лет до переезда в Ветёй, коммуну на холме над домом Моне, Джоан Митчелл сказала, что «пыталась выйти из фазы насилия и войти в какое-нибудь другое состояние».
Посетителей предупредили, что в их распоряжении еще двадцать минут. Дождик уже слегка моросил, над прудом повис влажный туман. Оставшееся время маме захотелось провести в бамбуковой роще – особенной, казалось ей, потому что этот уголок сада Моне ни разу не нарисовал. Затем она стряхнула с рукавов капли воды, зашла в магазин сувениров и купила сине-желтое блюдо и магнит на холодильник. Вернувшись из Живерни, после того как она постояла на японском мостике и увидела глицинии с кувшинками, моя мама позволила себе жить свободно, без строгих правил. Непричесанный сад Моне разительно отличался от его картин. Таким его сделало время.
Моне сказал когда-то: «По-моему, истинную цену предметам придает только окружающая их атмосфера». Я хотела бы быть таким писателем, который улавливает соприкасающуюся с миром атмосферу, раз уж я не могу описать его сам. Если я не могу рассказать мамину историю, то хочу передать ее атмосферу.
Я вернулась в сад Моне через много лет после маминого визита туда благодаря короткометражной ленте Джа’Товии Гэри «Живерни I (Величественная негритянка)». Героиня этого фильма, снятого летом 2016 года, – молодая чернокожая женщина по имени Гэри, в своем ярком платье сливающаяся с пышной зеленью и многокрасочным садом Живерни. В начале фильма она лежит обнаженная и фон подчеркивает ее красоту. Сцены с ней в этом оазисе прерываются видеозаписью, сделанной Даймонд Рейнольдс, подругой Филандо Кастиля, 6 июля 2016 года в Миннесоте, в первые мгновения после того, как офицер полиции его застрелил. Далее эпизод с Моне, который пишет картины в своем саду, сопоставляется с речью убитого лидера партии «Черные пантеры» Фреда Хэмптона под ремикс песни Луи Армстронга «Жизнь в розовом цвете» («La vie en rose», 1950).
Что за привилегия – сидеть в уютном саду среди цветущих растений и рисовать кувшинки, в то время как мир охвачен огнем? Что за надобность такая? Эти вопросы остаются без ответа – или ответа на них нет, – однако Гэри не увиливает от внимательных взглядов.
Кульминация фильма – когда Гэри бежит по зеленым лужайкам и, стоя на японском мостике, том самом, по которому прошлась моя мама, кричит, выражая протест. Гэри посетила арт-резиденцию во Франции и стояла на том же самом месте, у пруда Моне.
«Бывают моменты, когда ты очень уязвима, – сказала Гэри о своем трудном периоде в Живерни, в месте, выстроенном на роскошной иллюзии покоя и невинности. – Всё, что меня окружало, было уникальным опытом, который заставил меня считаться со своим телом и самоопределением себя не только как женщины и человека с черной кожей, но и как художницы».
9 сентября
Прошло три месяца с тех пор, как я узнала, что моим отцом был гонщик-еврей. Впустить так глубоко в свою жизнь нового отца – как заново родиться. Выходит, я ребенок. Но забота о матери требовала от меня еще и большой зрелости. Таким образом, я была очень маленькой и очень старой одновременно – престарелым младенцем. В больнице я слышала, как администратор выдвигает и задвигает ящики стола. Где-то стучал молоток. Под длинным металлическим столом скрипнули колесики кресла. Ходила туда-сюда уборщица с пульверизатором. Шаги удалились, закрылась дверь, за дверью засмеялись.
Сегодня волонтером, развозившим на тележке сок и печенье, оказалась женщина-азиатка, очень ласковая с моей мамой, прямо как святая. Она предложила маме блестящую шапочку, чтобы мама лучше выглядела. «Когда-то мы были маленькие, а наши мамы – большие и сильные. Теперь… – сказала она мне и очертила в воздухе огромную луну, – круг заботы замкнулся».
Мало кто так охотно вступает в контакт с незнакомцами, как моя мама. Если дружба – это марафон, то ей больше нравятся спринтерские дистанции в отношениях. Сегодня она оставила меня и придвинулась поближе к одиноко сидевшей в углу женщине ее лет, лысой, с голым лицом, если не считать эффектно выведенных на веках крутых черных стрелок. Вскоре эта дама была покорена, и они уже вместе смеялись и перешучивались с молодым человеком, который только что мрачно мусолил крестик у себя на шее. «Что вас так развеселило?» – с улыбкой спросила я. Они захихикали еще больше.
«Ну дает ваша мама! – сказала женщина спустя несколько минут. – Просто прелесть!»
Иногда я слышала ее разговоры в приемной. С ходу заданный вопрос: «
Женщинам, с которыми она сближалась, становилось легче, оттого что кто-то проявил интерес к ним самим и к их состоянию, им хотелось избавиться от ощущения одиночества в своей болезни. Они обсуждали, как «вернутся домой», делились советами, как залечить рубцы и волдыри после лучевой терапии. Мама доставала из сумочки гигиенические салфетки. В такие минуты она казалась прирожденной утешительницей, внимательно слушающей и сочувственно кивающей. Ее обычная воинственность исчезала за чувством деликатного взаимодействия. Она была готова всеми силами защищать других людей. Я видела, что она переживала за этих женщин, за себя саму, за всё и всех в приемном покое.
Та мама в моей голове, которая наотрез отказывалась отвечать на интимные вопросы своей дочери, совсем не походила на открытого и общительного человека, предлагавшего собеседницам жевательную резинку с корицей в придачу к безграничной заботе.
нежелательное
Курс противоракового лечения, включавший шесть недель лучевой терапии, подходил к концу. Врачи и технические специалисты сделали всё возможное, чтобы остановить распространение раковых клеток и образование метастазов. Но сегодня онкогеронтолог взяла меня за локоть и отвела в сторонку. Пока мама оставалась в приемной, она хотела поговорить со мной наедине.
У нее в кабинете уже находились два ординатора – одна сидела, другая стояла. После нескольких предварительных вопросов доктор спросила, не замечала ли я каких-либо изменений в маминой памяти.
«Да вроде нет», – ответила я.
Переглянувшись с коллегами, доктор спросила, не было ли каких-нибудь явных «случаев провалов в памяти».
Я подумала о наших с мамой недавних беседах, когда разговор шел по кругу, не спеша, но завораживающе, как чемоданы на багажной ленте в аэропорту; подумала о том, как редко выплывали нужные нам чемоданы.
«Нет. То есть не больше, чем обычно», – сказала я с усмешкой.
Моя ирония не вызвала отклика. Та ординатор, что стояла, опустила взгляд и переступила с ноги на ногу.
Я пояснила, что у мамы память всегда была девичья, ненадежная. Мама – человек неорганизованный. «Она никогда не могла уследить за всем сразу».
Я подумала обо всех неточностях в последнее время, которые я предпочитала списывать на ее новую манеру разговора; о ее потрясающей способности увиливать от ответов, о когнитивной акробатике. Подумала об ее холодильнике, где в полном беспорядке лежали куски сыра дублинер и контейнеры с засохшим бобовым салатом, превратившиеся в погремушки. Все разоблачительные подробности мне перечислять не хотелось. Как и говорить обо всём, что оказалось не на месте. Хотелось показать им ее руки, которые по-прежнему знали, что им делать; все ее рисунки, растения и вязание, с которыми она справлялась без видимых усилий.
«Так провалов в памяти нет?»
Нет. Есть. Нет. Есть. Нет.
Я уже хотела ответить отрицательно, но передумала. «Ну, иногда она забывает соврать».
Пока я перебирала в памяти эпизоды с папиным участием в последние годы его жизни, в кабинете воцарилось молчание. Папа страдал сосудистой деменцией – коварным недугом, мало-помалу убивавшим его воспоминания и речь, отчего он на полуслове и полумысли терпел подлинное бедствие, – и я решительно не желала вновь оказаться посреди этого открытого моря, поэтому хотела убедить их в том, что, возможно, мамины провалы в памяти – не такая уж страшная беда. И потом, разве не видно, что мою маму просто так не сломить? Я повторила версию ее хирурга о вероятности несколько затянувшегося расстройства сознания из-за общего наркоза, и может быть, после второй операции у нее исказилось ощущение времени, из-за чего она немного растерялась, однако хирург был уверен, что дезориентация скоро пройдет. Я говорила, а руки и ноги мои становились ватными от волнения.