Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 20)

Мама проконсультировалась у ясновидящей, и та изучила форму моей головы, а также внимательно рассмотрела мои глаза. Когда она пообещала мне острый ум и прочие качества, которые могли бы порадовать отца, Майкла призвали ее послушать. «Она будет умницей», – сказала ясновидящая, указывая на мой удачливый лоб.

Может статься, с этого всё и начинается: часто, когда дело будет касаться меня, моей маме понадобятся благоприятные предсказания, независимая экспертиза. В той или иной степени я всегда буду знать, как заработать на пропитание.

На одной фотографии она – изнуренная, только что из больницы – стоит в саду рядом с коляской, в которой лежит так тяжело доставшееся ей дитя. Над коляской склонилась няня из Ланкашира. Мама, в нескольких футах от нее, сцепив руки за спиной, что-то об этом думает. Почти на всех снимках того периода вид у нее застывший, отсутствующий, в глазах заметна сильная усталость. Возможно, все молодые матери, недосыпающие, на грани послеродового тиреоидита, который может потребовать пожизненного лечения, выглядят так, будто хотят незаметно исчезнуть, будто в их жизнь ворвалась новорожденная комета.

Я смотрю на фото. Она смотрит на коляску. Эта фотография невольно воспринимается как подведение итогов.

А. подарил моей матери блеск романтики, манящие просторы – необъятность. Каково было ей в обыденной жизни, когда все закончилось? Оставался ли он в ее памяти далеким оазисом? Искала ли она его в казино? Что она видела, глядя на меня? О чем говорило мое существование? Какая связь возникает между матерью и ребенком в подобной ситуации? Кто ее сфотографировал?

Я смотрю на фото с коляской, и там всего этого еще нет. Приступов ярости. Сочащегося ядом языка. Эмоциональных отголосков наших ссор и провалов в любви. Те, кому довелось наблюдать суровость и беспощадную прямоту моей матери, не понимают, как я могу любить ее до смерти и одновременно страшиться, что привязанность такого рода бывает вынужденной. Несмотря на то, что мы, дети и матери-иммигрантки, редко достигаем согласия в чем бы то ни было, можно сказать, мы идем и спотыкаемся вместе, взаимодействуем и соперничаем в неразрывном контакте. Мне ясно, что зачастую она взвивается, превращаясь в саму Силу и видя во мне Врага, именно тогда, когда сама себе кажется совсем незначительной.

Мы сидели в приемном покое на мягких креслах рядом с аквариумом и смотрели в округлые, раскрывающиеся для вдоха рты рыбок. Ждали доктора в маленькой смотровой, где мама лежала на измятой рулонной бумажной простыне. С аппетитом поедали холодные роллы на больничном фудкорте, а какая-то женщина рядом с нами лихорадочно переворачивала страницы карманного молитвенника в тканевом переплете. Листали старые журналы, разглядывали глаза Аль Пачино и читали про то, как ужасно ревут морские львицы-матери, когда у них на глазах киты-убийцы пожирают их детенышей.

В ходе дальнейших расспросов мама сказала, что один раз мы могли встретиться с моим отцом. Через несколько минут она передумала и сказала, что мы не могли встретиться. Или могли не раз. Он мог взять меня на руки. В таком духе она все время что-то поправляла, добавляла и отрицала, предлагая мне то один, то другой вариант правды. Я спросила, видела ли она его еще когда-нибудь, и она открыла мне тайну: «После того как ты родилась, твои отцы начали время от времени встречаться».

– Что? – спросила я. – Зачем?

– Выпить.

– Но почему?

– Мы совсем обнищали.

– Так он дал папе денег?

– Нет. Квартиру, где можно было пожить.

Папа увлекался азартными играми и неосмотрительно тратил в своих загулах немалые суммы, а значит, порой семья испытывала серьезные трудности, однако мысль о том, что он клянчил деньги у моего второго папы, несколько меня шокировала. Детали подтасовывались. Но вопросы оставались. Когда это произошло в последний раз? Мой биологический отец ушел от нее или отпустил ее – из любви, великодушия или безразличия? Замечала ли она в последующие годы что-то хорошее и плохое у своей дочери, думая при этом: это у нее, должно быть, от него?

Через четыре с половиной года после моего рождения мои родители упаковали пожитки и уехали в Канаду. Я помню, как мы покидали наш сад в Англии, его старую кирпичную стену, оплетенную вьющимися растениями. Помню, как лег на мамину спину солнечный луч, когда она в последний раз склонилась над клумбами. Убитый горем сердцецвет, опадающие лепестки пионов. Помню, как целыми семьями плыли над головой облака и взбиралась вверх по моей руке божья коровка.

Мы поселились в Ткаронто/Торонто – как я узнала гораздо позже, на земле, издревле принадлежавшей индейцам. Мои родители неоднократно хоронили свою тайну и мою биографию. Раз за разом они снимались с места и перебирались куда-то еще. Казалось, в нашей жизни не было ничего постоянного. Где мы только не жили; всегда стоишь в дверях, а уйти не получается. Новизна упаковочных коробок, вечное начало новой жизни. Мне исполнялось семь, восемь, девять, я шла домой не в тот дом, стала терять свои вещи, сбиваться с дороги.

Папа по-прежнему играл, пока не проигрывался в пух и прах, и снова брал деньги в долг. Он надолго уезжал в командировки, так что я начинала сомневаться, есть ли он вообще, и когда он возвращался, я, словно стрекоза, цеплялась за его брючины, не отставала от него, пока он не подбрасывал меня всё выше и выше, до самого неба. Может быть, из всех этих перемещений и выросли сады, в этом смысле мама напоминает мне одного монаха, которого я позднее встретила в Фукуи (в Японии), в храме Эйхейдзи, – он неутомимо оглаживал ладонями землю. Может быть, она понимала, что природа человеческого существования – это дуккха вечной неустроенности. А может, протягивала руки, чтобы дотронуться до чего-то невидимого.

Ее секрет оставался нераскрытым сорок лет.

– Так он предоставил вам квартиру?

– Нет.

– Но ты…

– Нет. Никогда…

тысячелистник

Мы провели в больнице несколько часов, оттуда я отвезла маму домой, посидеть и поработать в саду. После того как земля ушла у нас из-под ног, нам нужна была твердая почва под ногами. Мама проверила почву; землю избороздили глубокие темные морщины. Дождя не было несколько недель, но какая-то прохожая заверила нас, что во время засухи корни под землей пробиваются к влаге, ищут, где им будет лучше. И потом, сказала она, указывая на себя и на мою маму, посмотрите на наши волосы. Из-за влажности мамины волосы распушились буйным белым облачком. Будет дождь. Я болтала с той женщиной и в конце концов заметила, что мама цыкает зубом: похоже, моя дружелюбность ей не слишком нравится.

Иногда мне казалось, что ей стало легче от того, что ее история рассказана и выслушана. Она рада, сказала она сегодня, что тайна стала явной, рада, что я наконец узнала, от кого рождена. Я бы никогда тебе этого не сказала, добавила она. В смысле: теперь давай об этом забудем.

Когда мы заговорили о нем впервые, я думала, что смогу вытянуть из нее всё; секреты посыплются один за другим. Я воображала, как мы сближаемся, как непринужденно кружатся и танцуют, словно рейверы, наши с ней внутренние тайны. Однако после того самого первого разговора она рассказала еще лишь самую малость. Мы поступили так, как поступали обычно в затруднительной ситуации. Сели и поели. Сегодня – омусуби, ничем не примечательную легкую еду из риса и соленых слив.

Полить, сказала мама, закончив с перекусом и указав на вялый бугорок тысячелистника, присела на корточки и искривленными артритом пальцами приподняла поникшие розовые соцветия. Она ловко воткнула в землю бамбуковую палочку на расстоянии нескольких дюймов от цветка. Она не могла надавить сильно, пальцы ее дрожали, однако она подвязала растение к опоре, подняв обвисшие резные листья, и пошла за шлангом.

красота

Мы хотим перестать любить, мы опустошены и устали любить, как нам быть дальше? Когда на душе у нее становилось темно, сад служил ей аварийной лампой. Когда накопившиеся в избытке тяжелые ощущения и домашние обязанности давили так, что в доме трудно было находиться, сад вытягивал ее вверх и вперед. В саду она обманывала свои печали, забивала красотой свое бесчестье. Декларировала свое право на отстраненность.

Мама сажала растения всегда, но после того, как ее брак распался, это занятие поглотило ее полностью. Женщина в саду в промежутках между работой и вечерними курсами, готовкой и уборкой – уже не просто красивый фокус ландшафта; она работает.

У нее не было собственной библиотечки ботаника, она не сыпала латинскими названиями, не зачитывалась садовой прозой в романтическом жанре да и не то чтобы свободно общалась с управляющими в питомниках. Даже никогда не рассматривала себя как садовода. Но я видела, как она работала с землей. Осторожно, раскрытыми ладонями. Пачкала лоб мокрой землей. Пот градом катил с нее. Голубое хлопковое платье выцвело на солнце.

То, что не растет в домашних условиях, могло цвести и хорошо развиваться под открытым небом. Она сняла свои боевые перчатки. Темная земля под ней кишмя кишела бактериями, насекомыми и разнообразными удивительными микроорганизмами, благодаря которым из гниющих остатков получалось еще больше земли и растений. Почва дышала и издавала звуки, успокаивала и внушала ощущение стабильности. Моя не умевшая слушать мать прислушивалась. Она слышала потрескивание жука, едва различимую дробь муравьев, рваный ритм ветра в кустах. Ослабляла связывающие ее путы. В ее ушные раковины проникал слабый рокот, в котором слышалось слово будущее.