Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 21)

В интервью Дэвиду Наймону Элис Освальд говорит, что, если прислушаться к живой природе, помехи не позволят «поставить значимость людей выше значимости всего остального». «Мне нравится значимость, но, пожалуй, я бы предпочла, чтобы меня прервали раньше, чем это перерастет в самодовольство», – добавляет Освальд.

Еще одно фото снято тогда же, когда моя мама заложила свой последний сад. В 1991 году. На нем запечатлен Дерек Джармен, кинорежиссер и общественный деятель, недавно основавший собственное святилище на продуваемом всеми ветрами галечном мысе Дандженесс, в одном из самых потравленных солью районов Англии. В вылинявшей футболке и соломенной шляпе он склонился над землей. Он снят в профиль, его внимание приковано к всполохам красного мака – может, только свист обдувающего голову ветра немного его отвлекает. В его глубокой сосредоточенности я вижу свою мать. Вижу, как она вечно старалась исчезнуть, раствориться в окружающей среде.

Мамин сад с его суровой красотой не был разбит на отдаленном, негостеприимном побережье с грозно маячащей вдали атомной электростанцией, но и она как садовод столкнулась с разными трудностями, пытаясь найти поддержку там, где всё входило в противоречие с ее собственным миром, и устоять под неодобрительными взглядами. Белый квартал преподносил ей свой скучный, как пустыня, ландшафт.

В мамином саду преобладали мох, камни, хвощ, кустарники и немного цветущих растений. Неприхотливые и выносливые. Там росли похожие на метлы кусты, и всё в целом навевало мысли о сухих и волокнистых доисторических растениях. Там были причудливо уложенные камни и галечная речка – легко можно было представить себе, что она так и течет себе до самой Японии. Мамин затейливый, бугристый ландшафт никак не вписывался в окружавшие нас гобелены декоративных английских клумбочек. Ни тебе безупречно подстриженного газона. Ни нарядных цветущих бордюров с веерным поливом. Хотя наши соседи по дому-дуплексу, евреи, восхищались маминым артистизмом, другой наш сосед с видом знатока расхаживал по краю участка, в шляпе от солнца и с банкой айсти в руке, и качал головой так, будто наблюдал детскую истерику. Разве японский сад не должен быть более… минималистским? Разве не должно быть аккуратных границ? Не способным видеть глазам, нашему соседу с его образцовым участком сад моей матери казался хаотичным нагромождением кустов и непонятно зачем изодранной листвы из мелового периода. Все это, как и моя мать, выглядело атрибутом другой экологической прослойки.

Я знаю по опыту, что поклонники сада в стиле дзен при храме Рёан-дзи в Киото и неперегруженной, умиротворяющей беспристрастности архитектуры Тадао Андо зачастую имеют особый взгляд на японскую эстетику и определенное мнение о японцах как о людях, которые живут размеренно и создают атмосферу. Иначе говоря, так называемый минимализм стилистически часто выливается в консерватизм; атмосфера бесконфликтной сдержанности предполагает, что мы преодолеем и свой хаос, и чужой. Если же говорить об этом как о культурной традиции, мою непочтительную мать не удалось ни вовлечь в нее, ни увлечь ею, мама так и не научилась складывать оригами, как и ходить подобно «туману на горной тропе», и никогда не дружила с определениями из рядов «строгий» и «подчиненный».

Моя мать не желала становиться достойной представительницей культуры или Изящной Японской Дамой. Неумеренная в эстетике и эмоциях, она отмахивалась от любых упреков. «Они ничего не смыслят в этой галерее растений», – сказала она, не понимая, почему они приходят в такой восторг от своих зацветающих весной луковичных и свежих живых изгородей.

Вместе с тем белые соседи, которым растения в мамином саду казались «иностранцами» и даже «чужеродными элементами», создавали среду, и это было больше похоже на санитарный кордон, нежели на деколонизационную солидарность. То есть граница между «экзотикой», «заимствованием» и «вторжением» иногда определяется принципами садоводства, а иногда – обычной ксенофобией.

Что востребовано и считается колоритным, а что следует завозить под строгим контролем? Кто это решает?

Как напоминает Робин Уолл Киммерер, ученый и старейшина народа потаватоми, «чужеродные» растения мирно жили в Америке, никого не заражали и никуда не вторгались. Мхи, различные цветы, одуванчики, щавель, подорожник и клевер без проблем сосуществовали с эндемиками. Как ассимилироваться и стать полезным для окружения цветком или деревом? Как научиться уважать местные обычаи? Кто и что здесь живет? Каковы твои условия для выстраивания отношений? – все эти вопросы, которые Киммерер относит ко всем поселенцам, служат напоминанием о том, что завоевание – не единственный способ выжить.

Мама вкладывала в посадки всю душу. Копала и кряхтела, пыхтела и утаптывала почву. Перелопачивала комья земли, как тяжелые мысли в мозгу. Почва помогала ей заглушить то, чего не поправишь, и на какое-то время остановить битву с миром. Она сажала растения, когда умерла ее мать, сажала, чтобы есть, и дарила мне эти плоды нежной заботы в бумажных пакетиках. Низвергала догмы и восставала против общепризнанных норм красоты, но показывала мне, что в природе везде можно найти свою прелесть, если присмотреться повнимательнее. В ползучем очитке и придорожном молочае. В растопырившем ветки можжевельнике.

В детстве и юности нас нередко манит все сверкающее и декоративное. Я не всегда была способна разглядеть красоту и заботу, которые она мне показывала. Я не понимала, что это была особая любовь – вольная и невербальная, не похожая на стандартные схемы, она проявлялась в каждодневном служении, которое питало и придавало сил без всяких слов. Когда она говорила: Ты не обязана никому угождать, я не всегда была способна ее услышать и не понимала, что можно отказаться от миссии, – я не обязана была угождать за нас обеих.

Но через несколько лет, когда, будучи аспиранткой, я увижу других представителей «первого поколения», детей «национальных меньшинств», для которых английский язык – иностранный, которые изо всех сил стараются не ударить лицом в грязь и заслужить признание, продемонстрировать высокий интеллект, исполнить пророческие предсказания и тем самым оправдать жертвы своих родителей, я еще о ней вспомню. Театр компетентностей подтолкнул меня к осознанию системы – но лишь после того, как выбил меня из колеи. Я расклеилась в самом начале докторантуры. Перерезала привязь моя мама, которая взяла меня за руку и вывела из круга вины и респектабельности – круга, сформированного благодаря ее оценивающему взгляду. Мне не приходило в голову, что я пытаюсь соответствовать неким внешним нормам, борясь с идеями и самоутверждением по-своему, более специфически. Мама, с ее натруженными руками, препроводила меня в Министерство покоя, увела из шаблонной клетки для «типичного», «хорошего» меньшинства, с заданного тернистого, вымощенного страхами пути к базисным достижениям. Первый и единственный раз она крепко обняла меня. Я ощутила прилив ее смущенной любви. Потерю ориентации в близости. Я хотела быть достойной любви. Хотела стать серьезным ученым. Хотела не изображать Деррида и Делёза, а читать их. Хотела увидеть разницу между тем, за кого меня принимают, и тем, чего я действительно хочу. Я прочла множество книг. Мой скелет был натренирован сверх меры, притом что я оставалась несформированной. Вылететь из университета значило попасть в среду общественных деятелей и художников, что было не менее жизненно важно для моего интеллектуального развития, чем университет.

Никто из моих родителей не окончил среднюю школу. В этом были очевидные минусы, однако был и плюс: обнаружив, что их мозг зашевелился, они не задумались о разрешении и хороших оценках. Мне следовало уяснить из их опыта, что знания – это чудесный дублер на шоссе, иногда ведущая вверх спираль, но башня соглашательства тебя не прокормит. Наградные значки научат правильно следовать заранее разработанным маршрутам, но не научат выбирать правильные пути.

Жаль, маме не довелось познакомиться с Дереком Джарменом. Думаю, они сошлись бы в симпатиях ко всему «неопрятному» и презрении ко всему прилизанному. Они оба свернули на дорожку неупорядоченной, нераспланированной жизни. Папа однажды пошутил насчет маминой «неприхотливости» в том, что касается чистоты в доме: «Скоро можно будет выращивать картошку».

Я хотела бы когда-нибудь приобщиться к культу и совершить паломничество на мыс Дандженесс, увидеть своими глазами сад Джармена. Я представляю себе пестрые лужайки морской капусты, утесника и фенхеля. Мне рассказывали, что все это выглядит так, будто он «только что вышел», ощущается его присутствие. Гостям не возбраняется ходить где угодно. Ограждений нет. Популярная цитата из великолепной книги Джармена «Современная природа»: «Границей моего сада служит горизонт», – напоминает о том, что покоя можно достичь без заборов и живых изгородей. И в самом деле, покой и радость можно описать как создание сада, который сливается с миром.

Я хотела бы еще раз взглянуть на мамин последний сад, где шуршит и колышется на ветру и солнце серо-зеленый хвощ. Сама поражаюсь, как я все это упустила, почему совсем не придавала этому значения. Сад в своем конечном воплощении стал подлинным шедевром. Многие посетители видели в нем удивительную жемчужину постоянно меняющегося, разнообразного местного ландшафта.