Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 19)

Сейчас я думаю, что выращивание съедобной зелени и прочих растений помогало моей матери вспоминать оставленный ею дом; мама смотрела на землю как на личную чистую доску и не принимала в расчет предшествующие ей поколения людей, растений и животных. Возможно, ее сад изгнания и возрождения был далек от пасторальных мечтаний европейских переселенцев, но всё же перевезти через океан семечки империи, жить и грезить о другой стране, о другом полушарии – это ботанический беспорядок. В этом заключается «множественность истины».

август – сентябрь 2019

6. сёсё

(последняя жара)

25 августа

Мама сохранила то же восприятие навыков выживания, когда проходила курс лечения рака. Мы вернулись в больницу, где женщина со скрипучей тележкой и выраженным акцентом уроженки Глазго раздавала печенье и вязаные шапочки (специально для вас, милая), объясняя, что волонтеры только рады хоть что-нибудь сделать для пациентов отделения химиотерапии. Мама смерила ее взглядом сверху донизу. Она терпеть не могла обращения «милая». Она всё еще приходила в себя после первой операции и уже была записана на вторую. Раковые клетки проникли в ее лимфоузлы. Если ее разум и пришел в смятение из-за сильного волнения и страха перед будущим, она этого не выдала. Она отказалась от брошюр и консультации психолога – всё это, по ее мнению, принадлежало другой культуре, более молодому поколению. Но да, вязаную шапочку она с удовольствием взяла бы. Она профессионально занималась головными уборами и решила, что вот эта, сиреневая, ей пошла бы. Положив в сумку шапку и два пакетика печенья, она погрузилась в молчание, с безразличным видом глядя в никуда, думая о чем-то своем, как это с ней часто бывало в последние несколько месяцев.

Пока мы ждали в приемной онкогеронтолога, я говорила с мамой, медленно поднимаясь и спускаясь по склонам ее мыслей. Чтобы успокоить ее, я носила холодную воду в чашке – она попросила, залить воображаемый пожар, полыхавший у нее внутри. Из диспенсера со стуком падали кусочки льда.

На втором году своего романа мама вдруг поняла, что беременна. В августе 1969 года. Она спросила совета у старшей сестры, но ничего внятного не услышала. Она обратилась к своей детской подруге, и та сказала, что, если мама решит прервать беременность, она будет рядом. Однако мама всё еще колебалась. Поэтому она сложила вместе ладони и принялась молиться перед своим алтарем. Она просила Будду направить ее. Обращалась к предкам женского пола, выглядывавшим из-за лампады, свечей и маленькой горки апельсинов. Если бы Будда любил распоряжаться, может, она и получила бы ответ. А так – отошла от алтаря с мыслью, что придется всё решать самой.

– Что сказал А., когда ты сообщила ему, что беременна? – спросила я.

– Сказал, что женился бы на мне.

– Он сделал тебе предложение?

– Я испугалась. Он был плейбоем, гораздо старше меня, ему было хорошо за пятьдесят.

– Что он сказал?

– Не помню. Помню только, что я не хотела огорчать твоего отца.

– Но он что сказал?

Она покачала головой и вздернула подбородок, как бы надменно. Ее губы приняли незнакомые мне очертания, и я подумала, что понимаю ее с трудом. Я ждала от нее осознания того факта, что ее воспоминания – не пустой звук для меня, ждала больше подробностей, ведь она любила меня и могла бы понять, что ее изобилующая пропусками история меня не устраивает. Я старалась замаскировать истинный смысл своего вопроса – он хотел меня?

В сентябре 1969 года она отправила Майклу, моему отцу, который тогда был во Вьетнаме, телеграмму. Бэби на подходе, передала она. Телеграфистка ее не расслышала, и он получил следующее сообщение: ДЭВИ ПРИЕЗЖАЕТ. Мой отец позвонил домой с вопросами: кто такой Дэви? И зачем он приезжает? Я не знаю, призналась ли она, что ребенок не от него, и если да, то когда, но догадываюсь, что после шести лет безуспешных попыток зачатия и так всё было очевидно. Не знаю, расстроился ли он и что ответил сразу, но уверена, что передумал много всего.

В начале сентября 1969 года, проигнорировав телеграмму из Северного Вьетнама, в которой ему не рекомендовали ехать в столицу якобы из-за наводнения, мой отец прибыл в Ханой – и понял, что его приезд совпал с кончиной Хо Ши Мина.

Единственный из оказавшихся там западных журналистов, он сообщал о полумиллионе скорбящих граждан в белых одеждах, которые выстаивали многочасовую очередь, чтобы увидеть Хо, покоившегося в гробу с мягкой подушкой под головой. «Люди шли огромным потоком», – говорил мой папа в телевизионном репортаже. Температура почти достигла 42 градусов и продолжала расти. Потом он разъезжал по стране, фиксируя на пленку невиданные доселе последствия четырех лет американских ковровых бомбардировок. Ночью, дабы не попасть под бомбежку, по дороге, которую его голос за кадром описывал как «сшитую из обломков камней, тысяч шатающихся досок и вызывающих нервную дрожь бамбуковых щитов над воронками и каналами», он добрался до практически снесенного города Намдиня. «Я увидел во всем этом „Гернику“ Пикассо с ее бессмысленной гибелью».

В одном из самых, на мой взгляд, печальных репортажей о катастрофических последствиях войны он посещает сирот, которые живут в бесформенном доме с уродливыми выступами на краю рисового поля. Три мальчика жмутся друг к другу, глядя в камеру и смущенно улыбаясь. Кадр дрожит. Вибрирует, как горячий воздух над асфальтом. Папа – худой и длинный как жердь, он всегда пригибается в дверях, чтобы не стукнуться о притолоку, – протягивает к осиротевшим детям не руки, а свой голос. Он тянется к ним и поднимает их – не как журналист-спаситель. Он такой же сирота, который когда-то видел, как рухнул под бомбежкой его приемный дом, видел ужасающую картину разверзшегося в бою неба, когда бомбы и пожары изрыли город воронками. Он тянется к ним горестно и виновато: «То, что здесь произошло, входит в летопись цивилизации Запада».

Много недель в папиных репортажах, которые видел весь мир, преобладали пейзажи с воронками. Возможно, в другой день, когда настоящих бомб было бы меньше, новости от мамы произвели бы иной эффект. Война – это сейсмическое возмущение, временами он чувствовал себя беспомощным и безоружным перед этим явлением, зато оно оставляло ему нравственный и эмоциональный выбор. Возможно, известие о ребенке, пусть и от другого мужчины, было для него менее страшной бомбой – да и вообще не бомбой.

Ко времени своего возвращения в Ханой он уже знал, что хочет стать отцом, и был полон самых лучших намерений и надежд. В ознаменование момента он купил лакированную шкатулку ручной работы и хранил ее до самой моей свадьбы, – немудреный, но трогательный жест со стороны отца, который всегда хотел дать мне понять, что мое будущее ему небезразлично. Маме он купил другую шкатулку с инкрустацией – изображением индийского журавля, крупной, взмывающей ввысь в дельте Меконга птицы, выживание которой из-за последствий войны одно время ставилось под сомнение. При маленьком отеле, где он остановился, был садик, и каждое утро, спозаранку, сторож ухаживал за растениями, поливал их, обрезал и собирал плоды. В письме маме он рассказывал об этом садике так, будто оспаривал односторонний взгляд на зону военных действий.

Майкл, человек, которого я считаю своим отцом, растил меня и оставался с моей мамой, пока мне не исполнилось восемнадцать. Моя мама оставалась с Майклом, будучи уверена, что какие-то интересы на стороне у него могут быть, но полностью они никуда не переместятся. Это был ее сознательный выбор.

А. развелся и снова женился – на другой молодой японке. Что ощутила мама, когда до нее долетела эта весть? Не пришла ли ей в голову однажды обескураживающая мысль, что такое собрание женщин из Японии свидетельствует том, что она была не единственной, а одной из, и ее могла заменить любая.

Сидя в приемном покое, она сделала паузу, достаточно длинную для того, чтобы я решила, что рассказ окончен, как оно и было. По крайней мере, на тот момент. Я почистила ей апельсин, она стала жевать дольки, и ей на колени полились частые капли сока. Я хотела задать ей еще кое-какие вопросы, но сдержалась. Сказала, как я рада, что она рассказала мне о своем прошлом, и когда она захочет, я с удовольствием послушаю всё, что она вспомнит, мне это очень поможет.

Она весело посмотрела на меня и сказала: «Знаешь, Майкл был очень странный, но мне не хватает его, потому что он всегда приходил вовремя».

коляска

Кое-кто видит в утаивании информации преднамеренное и непростительное криводушие и считает, что нераскрытый обман всё равно остается обманом. Но я убеждена, что не все могут позволить себе правду. Мои родители могли позволить ее себе в какой-то миг, когда им выдали пустой бланк «Заявления о получении заверенной копии выписки из книги регистрации рождений», после чего дверца захлопнулась и больше не открывалась. Майкл расписался в моем свидетельстве о рождении и признал меня своей дочерью («истинность написанного выше подтверждаю на основании имеющихся у меня сведений»). Этим документом с твердой подписью, которая будет так хорошо мне знакома, он удалил первую главу моей биографии и создал убедительную кавер-версию.

Я появилась на свет в переполненной палате больницы принцессы Беатрисы Великобританской, когда-то построенной для «больных и малоимущих» и известной тем, что в фильме «Американский оборотень в Лондоне» Дэвид приходил в себя после укусов злобного оборотня именно в этих покоях. В больнице было небольшое родильное отделение с видом на кладбище. После родов мама пролежала на больничной койке еще десять дней. В семидесятых годах прошлого века по регламенту Национальной службы здравоохранения первородящим женщинам полагался обязательный «постельный режим» после родов. На ночь меня всегда отвозили на тележке в палату для новорожденных и в ранние часы кормили медсестры.