Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 18)
Лишь позже я задумалась, что она стала бы делать, если бы от нее не требовали жениной терпеливости, если бы ей не пришлось мобилизоваться для борьбы в мире белых людей, где смешанные браки провозглашались романтичным способом борьбы с расизмом, если бы не надо было стойко переносить унижение от того, что мужчина, которого она чуть не бросила, бросил ее сам. Что она думала бы о любви, нежности и прочих вполне обыденных вещах, если бы ее не приучили к скрытности и готовности держать оборону?
После папиного ухода мама долгими ночами, целыми днями и неделями, дрейфовала в океане тоски, не видя на горизонте береговой линии. Такова оказалась оборотная сторона вулканической ярости. Приезжая на выходные из университета, я слышала, как она лежит без сна, слышала, как с легкими влажными шлепками, точно рыбьи жабры, открываются и закрываются ее глаза. Иногда я находила ее лежащей поперек двуспальной кровати, как будто она упала с неба, и подтягивала одеяло, чтобы ее накрыть.
Я старалась уйти с головой в учебу, утихомирить свой взбаламученный мозг. Но я принадлежала ей и отвечала за нее, поэтому, будучи неспособной полностью воспринять ее боль и одиночество, по-прежнему следила за ней, пусть и с эмоциональной отстраненностью.
Вместе с мамой, следуя за каждым поворотом ее мысли и прислушиваясь к песни ее печалей, дрейфовала в этом океане самая старшая из ее сестер, каждую неделю звонившая из Японии. Когда папа ушел, мама, находясь в болезненном упадке душевных сил и чувствуя себя всё хуже и хуже, забросила свой сад, но моя тетя велела ей не заниматься ерундой. Так что она вернулась к любимому занятию и ближе к осени, когда красота и радость упорно прорывались наружу, слегка почистила сад.
Через несколько месяцев после своего ухода папа приехал посидеть в саду. Оставив маму, он не получил ни полной свободы, ни полного счастья. Его мучило чувство долга, и он так и не избавился от чувства вины. В конечном итоге мои родители так и не развелись и даже толком не разошлись, хотя уже не жили вместе.
Что есть сердце? Мать упрекает меня в том, что я не говорю на материнском языке, однако я знаю три японских слова:
Что есть сердце, как не произведение искусства, собранное воедино из желания, зависти, горя, ностальгии, жалости, нежности, надежды – и разбитое? Что есть сердце, как не способ пробиваться вперед? Что есть сердце, как не кулак?
Я всё еще слышу мерный стук ее лопаты о комья только что вскопанной земли. В тот миг, когда она могла бы замкнуться в себе, сад ее раскрыл, и она пошла вперед. Это был не тот сад, какие она сажала раньше. Новый сад стал тем местом, где она выбросила белый флаг. Это было прекрасно, это было крушением всего, подобно всему, что вырастает на фундаменте распада и стремится к тому, что распадом не является.
мягкотелость
Мама всегда учила меня критически относиться к мягкости характера. Ей не хотелось, чтобы я была тихоней, чьих шагов не слышно. Она купила мне огромные сапоги, чтобы я выработала твердую поступь и была хорошо экипирована на случай всяких напастей. Чтобы я стала непробиваемой. Неустрашимой. В ее понимании мягкость была синонимом улыбчивой покорности, желания подстроиться под кого-то другого и тем самым стать чужой для себя самой. Однако я себя с мягкотелостью такого рода никогда не ассоциировала. Я не отличалась послушной учтивостью и безликой, заурядной вежливостью.
Хотела бы я ответить ей, что бывает смертельно опасная разновидность мягкости – на самом деле ни в малейшей степени не мягкотелость; я видала, как сомнительные и деструктивные идеи приводят в бешенство самых кротких людей. Такая мягкость сродни гибкости, ее питает желание даже при более сильном сближении отстоять пространство для гнева и споров. Это протестная мягкость Луиз Буржуа, которая лепила в детстве фигурки из теплого хлебного мякиша, чтобы дать выход своему воображению и одновременно укрыться от домашних скандалов. Это благоразумная мягкость матери, которая глядит на кровать со свежими простынями и прячет под одеялом трудный, изнуряющий день. Это та мягкость, при которой открытость и ранимость помогают остаться человеком во враждебной среде – ибо быть мягким в неуступчивом мире значит сопротивляться поглощению и грубому натиску капитала.
А иногда мягкость – это просто способ признать наши многочисленные зависимости, показать несостоятельность самодостаточности и позаботиться о других; я за это – за уютное, обложенное подушками пространство компании, за стены с мягкой обивкой, потому что я тоже нуждаюсь в такой податливости и уступчивости, потому что, проявляя излишнюю жесткость, мы медленно изводим друг друга. Изнутри.
Когда я думаю о своей матери, которой было отказано в успокоении и праве быть мягкой, на память мне вновь приходит ее садоводство в период после расставания с отцом, та свежевскопанная земля. Я так и слышу, как она ласково мурлычет, беседуя с нашими котами, вижу, как по одной берет пальцами сардины в масле и скармливает им, как подносит к их мордочкам воду в сложенных ладонях – моя мама, почти не способная на сантименты, кроме как под воздействием угодливости и мягкой ласковости животных, которые, зевая и потягиваясь в лучах послеполуденного солнца, наблюдая за медленным падением листьев на каменную дорожку, по-своему выносят из каких-то глубин доброту и невысказанные чувства; я назвала бы этот процесс
противоречия
1. Она вспоминала, что нравилась другим мужчинам, но предпочитала больше не заводить романы и оставалась верна своему браку.
2. Она вспоминала, что у нее всегда было много романов. Много поклонников. Любовники менялись.
3. Она вспоминала, что он был особенный. Он говорил, что никогда не видел более красивой женщины. Говорил, что знает о том, что она часто остается одна и, может быть, чувствует себя одинокой. Говорил, что, если бы она была его женой, он никогда не бросил бы ее. Они прожили бы вместе всю жизнь.
пробуждение
После папиного ухода маму регулярно стали навещать Свидетели Иеговы – как будто до них долетел ветер одиночества, гулявший по ее дому. Они пришли парой – хорошо одетые молодой человек с девушкой – и оставили брошюрки с картинками Царствия Божьего и переливающегося разными красками неба. Мама, в просвечивающем домашнем халатике, не стала обращать их внимание на ее алтарь и объяснять, что она буддистка, а предложила им чаю. Она взяла принесенные религиозными активистами брошюры с изображениями людей, отдыхающих на горных вершинах в компании диких животных. Раскинула их веером на столе, сказала гостям, что прочесть всё это не сможет, и попросила объяснить ей их содержание. Решив, что она готова обратиться в их веру, молодые люди остались и после приходили еще и еще.
Старательно разглядывая буквы до тех пор, пока они не складывались в поддающиеся расшифровке комбинации, она изучала тексты об обетовании Господнем и жизни в раю для помазанников и штудировала статью под названием «Мы живем в ожидании близкого конца света?». Свидетели Иеговы полагали, что ее увлеченность указывает на то, что свет Божий начинает проникать в ее сердце. Иногда она просила их поучить ее правильно писать и помочь с домашними бумажками. В конце концов агитаторы поняли, что их дурачат, и перестали к ней ходить. Она исчерпала их безграничное миссионерское терпение. Мою маму, которая хоть и не получила спасения, зато существенно продвинулась в грамоте, в чем она остро нуждалась, это вполне устраивало. По ее представлениям, место на листе бумаги ничуть не хуже места на небесах.
Она продолжала работать в саду. Приехала из Японии старшая сестра и привезла семена дикой петрушки, периллы и мицуны. Каждое утро мама и ее сестра вставали рано, когда еще искрилась роса, и усаживались на мокрые складные стульчики. Они простукивали почву, прислушивались к шевелению и потрескиванию невидимых семян, будто сообщавшему: даже в ничтожно малом миге может быть заложена жизнеутверждающая программа.
Мама и ее сестра тараторили, и громко хохотали, не прикрывая ртов, и смеялись над тем, как расстроилась мама, оставшись без мужа, словно об этом как раз и следовало мечтать.
Моя тетя, на восемь лет старше мамы, хранила свои проблемы и тайны. Она была второй любовницей архитектора из Токио. В детстве меня нередко оставляли с дочкой-подростком первой любовницы – эта девочка по имени Мивако, «дитя любви», вероятно, почуяв интерес, который мне еще только предстояло обнаружить, дала мне с собой кассеты группы The Velvet Underground, а когда я вернулась в Канаду, продолжала слать мне посылками сборники записей «глубокомысленной музыки». Мивако регулярно доставляли домой свежие цветы, и в ее квартире всегда работал отличный кондиционер. Дома у тети высокая влажность и отсутствие цветов наводили на нас уныние, из-за чего мама поддразнивала ее: «Быть первой любовницей выгоднее и комфортнее».
Семена прорастали. Сквозь темную почву пробивались кривые ростки, щеголяя крохотными шапочками из семенных оболочек. Пролился дождь, и всё вокруг распустилось. Когда мамина сестра уехала обратно в Японию, мама записалась на вечерние курсы при ближайшей средней школе. Она изучала управление финансами, бухгалтерию и ораторское искусство. И еще, повинуясь зову сердца, пейзажную живопись. В пятьдесят лет она решила освоить базовые навыки выживания и, отказавшись от всякого покровительства, принялась строить жизнь заново.