Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 17)

газета

В 1978 году одна из газет в Торонто опубликовала материал о браке моих родителей. Мои мама с папой многое рассказали.

Он: «Я довольно быстро понял, что восточные женщины не так уж покорны, как кажется нам на Западе. Марико вовсе не кланяется и не старается угодить. Тапочки к моему приходу мне еще не подавали. Про меня никто не скажет, что я пресмыкаюсь перед начальством, и Марико этого не делает. Она самостоятельна, умна, энергична и в чем-то более независима, чем я».

Она: «Я не из тех веселеньких японочек, которых вы видите в старых фильмах. И не та типичная японская жена, которая подчиняется мужу, в то время как он гуляет с гейшами. Сидеть дома и ждать, когда Майкл вернется с мероприятия, – да я бы с ума сошла! У меня своя деловая жизнь. Для меня искусство – такая же работа, как для Майкла – журналистика. Мы оба уважаем индивидуальность друг друга. Учимся находить компромиссы и мириться с нашими различиями».

Не все мамины слова в этой статье я готова признать за ее собственные (особенно «компромиссы» и «мириться»), но общий настрой мне знаком.

критический взгляд

Когда брак моих родителей трещал по всем швам, а мне было немногим за двадцать, я была знакома с несколькими женатыми мужчинами, изменявшими своим женам. Я не искала их специально, но кое с кем у меня возникала недолгая связь. Я превратилась в исследователя – изучала страсть к порочному наслаждению, анализировала глупости, на которые можно пойти, попав под магию недоступной красоты безупречных линий подбородка, выступающих скул и длинных, изящных пальцев незнакомца. Возможно, я пыталась разобраться в тяге моего отца к адюльтеру или избавиться от ненависти к тем женщинам, из-за которых мама становилась «бешеной». Краткое исследование. Не все действия легко объяснить и оправдать.

Насмотревшись кино и начитавшись книг, я полагала, что в любовной связи всегда есть возбуждение от прегрешения. Что я выяснила: иногда любовь может подстегнуть к действию. Один из случаев: мужчина, намного старше меня, слишком сильно любил свою жену и, подозревая, что она любит еще кого-то, испытывая более глубокую страсть, попытался соблазнить меня, чтобы лучше понять ее. Своего рода защита собственного сердца от потери. А может, он просто придумал такое разумное объяснение, байку Лотарио[12] о супругах, которые решались на измену как форму проявления верности. Тогда я на это не купилась, однако, выстраивая теорию любви in extremis[13], кое-что брала на заметку.

Кто-то говорил, что шел на это приключения ради или чтобы спустить пар. Чтобы освежить или поддержать брак. Потому что роман позволял им разобраться в себе, познать нечто новое и принять решение. Потому что все так делают. Ради острых ощущений. Ради секса! Чтобы получить заряд энергии! Уйти от скуки и рутины. Это бунт! «Вспомнить о себе то, что уже забылось». Восстать против жестких ограничений домашней семейной жизни. Потому что их одолевало желание, которое не удавалось подавить никакими силами. Потому что они понимают, что важно, а что нет, или не чувствуют угрызений совести. Потому что невозможно столь долгое время полностью отдаваться одной любви. И разве нельзя любить сразу двоих? И ведь может быть что-то такое, чего вы никогда не получите от самой распрекрасной жены?

На заре моего собственного брака, когда он пошатнулся, я исповедовалась папе. Сложилась тупиковая ситуация, человек, которого я, как мне казалось, могла бы любить крепче, готов был уйти ко мне. Я люблю красоту этого человека, сказала я папе. Люблю спокойствие, внимательность, мне нравится, что, когда мы вместе, моя жизнь становится более насыщенной и независимой, как будто это не я, а Аньес Варда. Мы сидели в кофейне, глядя на уличную суету, а я искала опоры в папиной мудрости. Не так давно он подбодрил меня, когда передо мной стоял другой выбор, который кому-то показался бы верхом неразумности, – между наемной работой с уверенностью в завтрашнем дне и творческой самостоятельностью с большей уверенностью в себе. Из этого я сделала вывод, что папа, безусловно, за меня. Его бурная, критическая реакция на мое признание меня ошеломила. Он явно расстроился и сказал, что я должна подумать ответственно, не делать резких движений и переждать этот трудный период. «Семью не бросают при первых же признаках проблем. Даже не думай об уходе», – сказал он.

Я не смогла сдержать грустный смешок. И это мне говоришь ты – кто сам бегал из семьи и обратно. Но что-то побудило меня прислушаться к его совету, и жизнь наладилась, для моего брака наступили более счастливые времена, мы научились бережно относиться к уединению друг друга и смогли решить конфликт, не срываясь с места, как газели. Я всё еще не успокоилась, однако мужа не разлюбила – только начинала любить.

Честно говоря, бежать мне и не предлагали. Это была наша фантазия или сумасшедшая идея, мы немного поговорили об этом, но понимали, что увлеклись друг другом из опасного возбуждения. И даже тогда я сознавала, что эта идея плохая и ничем хорошим не кончится, но хотела посмотреть, что скажет папа. Я хотела встретиться с ним и, может быть, сказать ему: кажется, теперь я тебя лучше понимаю.

быть может

Когда много лет назад я расстроила отца, сказав ему: по-моему, я похожа на тебя, быть может, он не разглядел в моем сердце свои «неверные» мотивы.

Если в тот день он и сообщил мне некую ободряющую мудрую мысль, то содержание ее было таково: мы говорим о браке так, будто в нем можно победить, будто можно вывести его на правильную, устойчивую орбиту, в то время как на самом деле брак подразумевает массу неудач и новых попыток. Супружеская любовь – это предельный случай. Невероятное напряжение всех жизненных сил. Брачный союз с осложнениями и сомнениями – не фиаско. Это брачный союз.

разъезд

Моя мать никогда не отличалась тихим нравом. Когда папа в конце концов объявил ей, что уходит от нее, это не стало сюрпризом. Однако не было ничего удивительного и в том, что мама отказалась от роли бесправной покинутой жены-азиатки, отказалась молча, покорно уйти в себя или из жизни, как отчаявшаяся Чио-Чио-сан. Мои родители расходились бурно и страшно.

Мама на кухне метала тарелки и швыряла предметы на пол, исполняя неистовую симфонию для кастрюль и салатников, ногтями брала аккорды на папиных руках. Хлопали двери, сотрясались стены. Мама названивала всем папиным сослуживцам и работодателям и кричала в трубку обо всех его прегрешениях. Довела дело до судебного запрета. «Она говорила, что придет за мной с ножом», – сказали мне впоследствии две папины бывшие любовницы.

Такую реакцию не назовешь адекватной и «соразмерной». Но сдержанность и всепрощение – не всеобщее кредо, не для всех «месть за старые предательства» – признак дурных наклонностей. Я не была готова к встрече с этим вулканом, каковым оказалось взорвавшееся горе. Мне казалось, это никогда не кончится.

Папины белые друзья и коллеги говорили тогда, что моя мать рехнулась, сочувствовали ему: как он жил с ней все эти годы? Ее смешной акцент – она так и не ассимилировалась толком, «культурный барьер» – между ними не могло возникнуть истинной близости; ее никогда не считали ровней ему в интеллектуальном отношении. Но на этот раз она перешла все границы, превратилась в «злобную буйную психопатку», у нее нет ни малейшего права столь резко и беспардонно нападать на людей. Я не спросила их, а что им известно? Или: каковы критерии здоровой психики? Или, как позднее напишет Ханиф Абдурракиб, кому решать, «на какой громкости, с какими мотивами и смыслами» входить цветным людям в мир «за похвалами и порицанием»? В восемнадцать лет я держала в себе свой стыд за то, что мамины страдания стали достоянием широкой публики, а моя мама – чудовищем. Я дала себе слово, что если когда-нибудь начну так разваливаться, то буду вести себя как невозмутимый и уравновешенный броненосец и красиво уйду в себя, чтобы не выказать всей силы своих чувств и страхов.

Лишь годы спустя мне открылось, что мы не выбираем, как и когда нам потерять ориентиры. Как и когда случится «нервный срыв». В том-то и весь ужас.

Моя мама, человек смелый и не без недостатков, вспылила и выпустила наружу сильные эмоции, невзирая ни на какие внешние и внутренние запреты, не стала подавлять уязвленные чувства, позволила им развиваться. У нее был свой внутренний мир, которому белые люди – по крайней мере самые влиятельные в ее окружении – не придавали значения, так как не понимали ее по-настоящему. В их глазах она была просто «чужачкой», отказавшейся играть отведенную ей роль.

На папиных поминках, пока я как главная хозяйка переходила от одного кружка к другому, старые коллеги моего отца заговорили о моей семье. Боже святый, да мы помним твою маму. Последовала пауза, а затем все рассмеялись. Что они помнили? Я отчетливо это почувствовала. Почувствовала легенду о моей матери. Предание об ее ярости. Очевидно, они думали, что знают всё о ней, так же как думали, что знают всё обо мне – о той, кому они сделали комплимент («хорошо сказано») за надгробную речь. Их смех означал, что воспоминания были забавными. Они опять обесценили ее историю. Помню, какой-то молодой человек, который слушал молча, бросил на меня смущенный взгляд, и я попятилась. Мама сидела в другом конце зала. Я чувствовала на себе ее взгляд. Чувствовала, как ее глаза сверлят мою грудь, говоря: видишь? Мы должны быть сильными. Хорошо, что я вырвалась и, уходя, устроила им взбучку.