Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 16)

Несколько месяцев папа носил свитер, после чего тот обычно исчезал самым загадочным образом. А потом появлялся опять, словно по волшебству. По его наличию и отсутствию можно было судить о положении дел в браке моих родителей. Хотела бы я знать, почему мама так и не избавилась от него совсем. Что-то я не так помню – или свитер время от времени находился, когда папа попадал в черную полосу и начинал грустить? Может, она таким способом хотела приукрасить мрачную действительность? Это сочеталось бы с их мучительной деликатностью, с попытками хоть как-то на фоне колкостей и неудач заделать трещины, вернуть, исправить друг друга.

Стало ли ей уже все равно, потеряла ли она интерес к его продолжающимся романам, или они по-прежнему были для нее неприятными сюрпризами? В какой-то момент она должна была или смириться, или прогнать от себя мысли о том, что ее муж в каждом городе находит новую пассию, что он слишком часто оказывается в постели с другими женщинами. Буря миновала. Моя мама научилась делиться любовью моего отца – или они оба научились отводить взгляд и спокойно заниматься каждый своим делом.

встреча

Мой отец любил многих женщин. И по-своему хранил верность каждой из них. После его смерти, когда выяснилось, что он не был моим биологическим отцом, но мне еще только предстояло раскрыть тайну моего происхождения, я обратилась к одной из его бывших любовниц с просьбой поговорить со мной о нем. Я хорошо ее знала, она была талантливым кинорежиссером, вдвое младше папы, он очень любил ее в последние годы, и я знала также, что при маме ни в коем случае нельзя упоминать ее имени. Для мамы она была наложницей, врагиней, исчадьем ада. Когда их роман закончился, папа впал в глубокую депрессию, и еще два года ничто не могло вывести его из этого состояния.

Много лет я представляла себе, как мы увидимся, – пока папа был жив, это стало бы предательством по отношению к маме, но теперь такая встреча казалась вполне обоснованной и даже неизбежной. Когда я пришла в ресторан, она уже ждала меня. Из-за высокой влажности и паров кофе атмосфера в зале напоминала густое мокрое облако. Сейчас пойдет дождик, подумала я, усаживаясь на свое место, и с ходу начала тараторить. Я хотела, чтобы она помогла мне восстановить хронологию и динамику жизни моей семьи. Я забрасывала ее вопросами, ни один человек в мире не смог бы говорить быстрее. Она терпеливо отвечала. Ее лицо выражало участие и деликатность. У нее были прямые блестящие каштановые волосы. Конечно, это нормальные вопросы. Нет, она не знала, что мои родители безуспешно пытались родить ребенка, хотя по прошествии времени ей кажется, что-то такое было. Нет, ей не хотелось тайного романа, ее не привлекали запретные аспекты их связи. Она ушла от своего мужа, чтобы жить с моим отцом открыто, сказала она, и на ее лице отразилась печаль. Лишь много позже она поняла, что этого не будет, потому что он никогда не порвет окончательно с моей матерью. Она хотела, чтобы я поняла: она не была ни его первой длительной привязанностью, ни разрушительницей семейного очага и так далее. До нее у него уже было два больших романа, они захватили первые годы моей жизни. Вероятно, эти женщины вам знакомы. На этих ее словах я примолкла, замялась и дальше заговорила как заторможенный робот.

Позже тем вечером я решила написать еще одной папиной любовнице. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я к вам обращаюсь… отношения каждого из моих родителей с теми, кого я не знала… я никого не осуждаю… хотелось бы понять, почему они оба решили, что должны столь многое из своей жизни так долго держать в тайне.

В порыве великодушия я представила себе этих женщин борцами против оков брака, которые «сносят заборы и выкапывают живые изгороди, окружающие частные владения» (Эула Бисс). Но это было возможно только в том случае, если бы я поместила маму в некий предбанник мозга и закрыла дверь.

«Надеюсь, это поможет вам перейти к следующей главе», – дружелюбно сказала мамина врагиня, когда мы попрощались.

подсолнухи

Полные, с горкой, миски фунчозы и тарелки с холодной скользкой редькой. Шипит вода, попадая в сотейник, пока его не накроют крышкой. Мне семь лет, я в Торонто, стою в тесной кухне, где мама и еще три женщины-азиатки заворачивают блинчики ча джо. Все они замужем за белыми журналистами, с которыми познакомились в Маниле, Сайгоне и Токио. Они наклоняются друг к другу, стоя у кухонного стола; вместо остроносых туфель на шпильках на ногах у них пластиковые шлепанцы. Мы, четыре дочки-полукровки, следим за ними и, если не присматриваться, вполне сойдем за сестер. Если мы и цветочки, как иногда называют нас наши отцы, то гелиотропы, наши лица следуют за движениями матерей, как эти растения за солнцем.

Сейчас отцов нет, как обычно, а мы, все четверо, одетые в махровые шорты, футболки с кричащими принтами и кроссовки North Star, хорошо выучили английский, так что способны взять на себя роль переводчиц и защитниц. Если наших мам хамски игнорируют и отказываются нормально обслужить, мы выходим вперед и включаем пай-девочку-которая-нравится-взрослым. Порой мы прикидываемся нашими матерями – я это делала не раз, когда мама теряла кредитку или ей требовалось продлить рецепт. Зачем еще нам нужно уверенно владеть английским, если не для того, чтобы при необходимости вступиться за матерей?

Бойкость речи вездесуща. Она принимает вид ножа, быстрыми короткими взмахами шинкующего лук, так что из-под лезвия выходят ровные тонкие колечки. Бойкость речи – это корни лопуха, выкопанные ржавым совком в ближайшем парке. Подоконник, на котором в горшочках из вторсырья над громыхающим метро растут пахучие перилла, базилик и кинза.

Бойкая речь – это первый язык, на котором быстрее и живее говоришь с приехавшим родственником, одиноким после недавнего переселения; слова, вылетающие из маминых ртов, словно искристые ленты, льющиеся, словно струйки концентрированного молока в чашки кофе, который наши матери варят в кофеварках и пьют постоянно.

Мы на кухне хлюпаем желтым манго и жуем поджаренную свиную шкурку с маринованной морковкой. Любовь и благополучие передаются от тела к телу не в словах или в деньгах, а в манере еды, внешности, в посиделках, беседах и смехе. Родственники образуют интенсивно прирастающую семью похожих друг на друга людей. В течение нескольких недолгих лет основной сюжет и историю делают наши матери, а белые отцы создают затененный фон. Может, бразды правления и остаются у отцов, но революцию делают матери, это они рушат стены, отказываются соблюдать общепринятые правила ведения хозяйства и предписания журнала Good Housekeeping, разыгрывают из себя послушных жен, а сами громко хохочут. Когда наши отцы не слышат – а потом и когда слышат, – наши матери называют их «большими белыми вождями» и хохочут до слез.

Непохоже, чтобы кто-нибудь умирал от любви.

Я изучаю азиатских мам, чтобы понять, что ждет меня в будущей «женской» жизни. Когда мы, их дочки, подрастем, они найдут «работу вне дома» – администратора низшего уровня, менеджера ресторана, продавщицы керамики, будут отвечать на вопросы вроде: как вам, восточным красавицам, удается оставаться такими стройными? Или: это натуральные локоны?

Когда брак моих родителей взрывается из-за словесных перепалок, азиатские мамочки прикрывают меня. Когда мама сбегает вместе со мной в Ниагара-Фолс, а на следующий день уже садится в автобус и едет обратно к мужу, готовому рассыпаться в извинениях и обещаниях, они убеждают ее дать папе еще один шанс. Азиатские матери и сами томятся в несчастливых браках, сами страдают от измен, горьких супружеских обид и шатких перемирий. Я, конечно, не могу знать наверняка, но когда их белые мужья неделями, а то и месяцами пропадают где-нибудь на войне или в дальней командировке, без связи с родными, полностью свободные от семейных уз, то ведь не только ради поисков ответов на такие вопросы: что происходит с человечеством, какова обстановка на поле боя, какие перспективы у этого геополитического региона? Зачастую ради свиданий с любовницами и подружками, со своими женщинами на стороне.

Я никогда не слышала споров у них в спальне.

Дочки не распространяются обо всём этом – о том, как взвиваются от злости наши матери. Как нашу жизнь пронзают вспышки гнева. Об искрящейся ярости. О ругани с криками. Как мы учимся распознавать характерные приметы – лично у меня закрепляются в памяти крепко, до боли сжатые мамины губы за минуту до взрыва, выражение лица человека, готового разжечь пожар. Как мы иногда прячемся под кухонным столом и грызем деревянные ножки, будто бобры, подтачивающие деревья.

Наши родители не играют роль обычного защитного колпака или стабильных, неподвижных подмостков для наших сценических действий. Они разыгрывают собственную драму. Это волнующее и одновременно пугающее открытие.

За многие годы я не раз замечала способность к подобного рода наблюдательности, особенно у одного кинорежиссера, снимавшего документальное кино для Канадской государственной службы кинематографии; он следовал за своими героями – за Игорем Стравинским, например, или за Гленном Гульдом – с камерой, настроенной так тонко, что, кажется, малейшее их движение было заранее предвидено, отлавливались такие, казалось бы, ничего не значащие перемены настроения, которые ускользнули бы от внимания любого другого наблюдателя. Я слышала от близкого мне человека, знакомого с историей непростого детства этого режиссера, что корни его творческой манеры – «скачка», «рефлекса испуга» – уходят в ранние годы, когда он научился фиксировать важные мгновения и извлекать пользу из необходимости всё примечать.