Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 15)

факты

– Почему он? – спросила я.

(Молчание.)

– Долго? – спросила я.

– Два года. Может, меньше. Может, больше.

В следующий раз они встретились в ресторане, который он недавно открыл. Он катал ее на своем кадиллаке по Лондону и пригородам, иногда разрешая ей сесть за руль и наклоняясь в такт качке на поворотах. Водил ее в кино. На «Дневную красавицу»? На «Незабываемый роман»? Когда наступила удушающая летняя жара, они поехали в Монако и прохлаждались там под рожковыми деревьями и веерными пальмами. Путешествовали на машине среди фермерских полей Марокко. Ее восхищали оливы? Мешало ли ей назойливое жужжание москитов по вечерам?

Он предоставил ей тайную квартиру в Челси, которой мама, по ее словам, пользовалась редко, потому что чувствовала себя виноватой перед мужем. Однажды он привел ее к своей матери (ее звали П.), «прямо крошке, доброй, чудесной женщине». П., по профессии портниха и шляпница, встретила маму очень любезно и похвалила ее платье, которое мама сшила себе на старенькой ножной машинке «Зингер». Это было хлопчатобумажное платье-рубашка без рукавов. Швы. Сборки. И складки, и ткань – у вас отличный вкус. Мама кружилась перед П., а та восхищалась изяществом мелких складочек. Бирюзовой подкладкой. Мама вспоминала, что перед П. она казалась себе художницей, ведь впервые ей кто-то сказал, что она молодец, хотя она шила одежду уже много лет.

– Какой он был? – спросила я.

– Остроумный. Добрый. Располагающий к себе.

– Его жена?

(Молчание.)

– Его сыновья?

(Сменим тему.)

Она вспомнила их медленный танец под «Moonlight Serenade». Цветы в подарок, как обычно. Гиацинт в глиняном кашпо. Ничего долговечного.

– Он тебя любил. (Я не спрашивала – скорее утверждала.)

– Да.

– А ты его любила?

(Молчание.)

На ее лице отразилась целая гамма чувств. Чем больше мама мне рассказывала, тем сильнее я ощущала присутствие чужого человека внутри нее – он сидел, словно в матрешке, в той, о ком, как я полагала, мне известно всё и о ком я не знала вообще ничего. Я следовала за своей восьмидесятилетней матерью в другую жизнь, будто сквозь дыру в стене, и видела там скрытую страсть, которую не знала, как трактовать.

дорогой брат

Я написала о своих открытиях брату из Шанхая. Написала, что, как он и догадывался, моя мать и его отец были знакомы. Не знаю, как долго длилась их связь. Факты находятся с трудом, но я еще покопаю.

Я выразила сожаление, что узнала слишком много, и сама это понимаю. Сказала, что, со своей стороны, испытываю смешанные чувства, но среди прочих – благодарность за то, что твой отец хоть какое-то время любил мою маму. На ее долю выпало не так уж много любви. И если бы не он, меня бы не было. Я бы сейчас тебе не писала.

Примерно тогда же, когда мы переписывались, я начала читать про семядоли, самые первые листочки, прорастающие из семян у большинства растений. Оказывается, это еще не листья как таковые, они не обладают характерными для данного вида свойствами. Даже если эти проростки обещают превратиться в гигантский, могучий подсолнух, для растения они подобны крохотным младенческим ножкам, которыми оно пробует окружающую среду – будет ли ему уютно и спокойно в том мире, куда оно попало.

ответ

Он был джентльмен, и это очень на него похоже – предложить твоей маме помощь в паспортном отделе. Да, у него был кадиллак, много кадиллаков. Думаю, тогда это был серебристо-голубой с открытым верхом. Его мать действительно была «очень маленькой» женщиной. И он любил твою маму, я уверен в этом, как в том, что Земля круглая…

Я дважды перечитала ответ моего брата. Я старалась понять, каково это – узнать, что кто-то посторонний копается в твоем прошлом и грозит сломать стержень твоей биографии. Из-за меня стало очевидно, что его отец лгал. Я служила воплощением периодических исчезновений его отца. Злости матери. Очень может быть, разрыва между его родителями. Это было нелегко. Но мой брат даже не намекнул, что я доставила ему столько бед. Говоря о моей маме, он ни разу не выразил неодобрения и не стал отговаривать меня от попыток подлатать нашу историю. Он не высказал недоверия – напротив, как и подобает старшему брату, заботясь обо мне, принял меня и снял камень с моей души.

Наши с братом отношения пока находились на стадии ранних всходов. Порой еще ощущались неуверенность и неопределенность. Но, читая его письмо, я чувствовала, как мы тянемся к солнцу, как распускаются наши первые настоящие листики.

6 августа

Растениям в саду надоели стрижки, опека и руководство. Хмельные бабочки летали по диковинным траекториям. Моя соседка-вдова вовсю орудовала секатором. Мне было видно, как она критически оглядывала долговязый русский шалфей, который, наперекор всем нападкам и уловкам со стороны ограды, протянул свои многочисленные стебли за пределы клумбы. Моя овдовевшая соседка часами трудилась на своем маленьком участке, где стройный ансамбль горшечных растений исполнял ораторию океанических течений ее жизни.

Я сидела в саду и размышляла о том, как тщательно скрывалась семейная тайна – чтобы ее разгадать, пришлось прибегнуть к научным методам. Я думала о своем ангеле-детективе, пустившейся во все тяжкие, чтобы рассеять туман, хотя это легко мог сделать человек, которого я видела почти ежедневно.

Я думала о своей матери, которая, подставив лицо солнцу, отчаянно загуляла, не имея ни малейших перспектив. Я мысленно рисовала картины, как она разъезжает на машине по стране и ныряет в бликующие соленые волны. Свободная и счастливая. Я хотела знать, что раз уж она совершила столь безответственный поступок, решительно не отвечающий принятым ею супружеским «жертвам», то по собственному желанию, а не ради того, чтобы угодить мужчине. Всё это вертелось у меня в голове. Мне нужна была история о свободе воли и выборе. Мне надо было найти веские причины для того, чтобы запалить фейерверк на грани такой истории, где она могла убежать навсегда, без оглядки.

Осознав, что фотография мамы с незнакомым мне отцом может так и не найтись, я запаниковала: это означает, что нет никаких доказательств. Отсутствие фактов меня пугало. Мне нужны были доказательства. Чего? Для кого? Моя мать не нуждалась во мне, чтобы доказать наличие у нее сердца. Оно было всегда, и она это знала.

Вдова, моя соседка, попросила меня обрезать русский шалфей. У нее было доброе и круглое, как луна, лицо. Она отдала своему идеальному саду всё свое огромное сердце.

– Да, конечно, – сказала я.

побеги

Один садовод говорил мне, что растение может само перебраться на то или иное место – сухое или сырое, затененное или солнечное, – может вылезти за пределы выделенного ему поначалу участка на более благоприятную для себя почву. Такие одичавшие растения иногда называют беглыми.

Тот отец, которого я знала, сбегал постоянно, вечно был в пути, летел навстречу новым свиданиям. Лишь после его смерти мне стал ясен масштаб его супружеских измен. На его поминках во французском бистро, после того как мужчины отшутились насчет всех одолженных ему за много лет денег, мне выразила соболезнования одна незнакомая дама. Помню, как она, стоя рядом с мужем, смотрела на меня, прежде чем подойти. Она представилась и обеими руками нежно сжала мою руку. В глазах ее стояли слезы. Ее голос окутал меня теплом.

Вскоре и другие, о ком я до сих пор только слышала, стали подходить, чтобы рассказать о своей роли в его жизни. Пока он не ушел, все эти загадочные люди оставались призраками. Теперь их туманные образы стали реальными; свидетельством страстей моего отца – теми выбившимися наружу кусками его жизни, которые он посвятил не нам.

Однажды за чашкой кофе друг нашей семьи рассказал мне об одном из первых романов, случившемся незадолго до моего рождения. Летом 1968 года, когда Бобби Кеннеди лежал на кухонном полу отеля Ambassador, прошитый пулями и поддерживаемый работником отельного ресторана, мой отец лежал где-то в Торонто с помощницей сценариста. Услыхав новости об убийстве Кеннеди, он, очевидно, вскочил с кровати, схватил одежду и немедленно ушел. Позднее в тот же день он уже отправлял репортаж в CBC с лос-анджелесских улиц. Наш друг узнал эту историю непосредственно от помощницы сценариста.

Папа писал репортажи о знаменательных новостях: убийствах, захвате заложников, военных конфликтах, акциях борцов за независимость, государственных переворотах, мирных соглашениях – перечислять можно бесконечно. Его внебрачные связи пришлись на самые жестокие и кровавые десятилетия в истории человечества. Он был очевидцем тех событий. Такие журналисты нуждались в человеческом сочувствии, – сказал друг нашей семьи. – Они находились на передовой.

Это открытие: мама, по-видимому, была права всякий раз, когда подозревала мужа в изменах с «высокими длинноногими блондинками», – вызывало странные ощущения. Но интересен самый первый эпизод. Испытала ли она шок, когда узнала об этом? Казалось ли ей, что все рухнуло, что вся жизнь в опасности и ничто никого не держит? Или она относилась к браку как весенняя пташка и не предполагала, что можно сохранять моногамию дольше одного сезона?

Она никогда не позволяла своим чувствам выходить наружу. Но я знаю, что чувства были – временами она переносила их на свитер. Тот свитер оливкового цвета связала папе Бетти, его первая любовь. Мягкий, объемный свитер, в который так и хочется залезть. Судя по единственному ее фото, которое я видела, Бетти была красивой получилийкой-полуангличанкой с копной черных вьющихся волос и широкой, обворожительной улыбкой. Они познакомились, когда им обоим было семнадцать лет, и часто уезжали на велосипедах куда-нибудь в вересковые пустоши, где им никто не помешал бы.