Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 14)

Я снова открыла его фотографию. «Красивый, – сказала она. И через несколько секунд спокойно добавила: – Он был красивый».

Глаза ее блестели, на лице появилась странная улыбка. Такой вид был ей совсем не свойствен, это было лицо нежной, отрешенной от мира молодой женщины, женщины, чья жизнь – глубокий колодец.

Мой муж, который сидел напротив нас и пролистывал мессенджеры в телефоне, поднял на нас широко открытые глаза.

– Пойду посмотрю, как там мальчики, – громко объявил он, отодвигая стул.

Какой-то просвет.

– Да, он был красавцем, – сказала я, подхватывая ее последние слова.

обещание

Я нежно похлопала ее по руке – даже не по руке, а скорее по столу рядом с ее рукой, потому что она не слишком любила физические контакты и я не хотела ее раздражать. Мои пальцы стукнули по деревянной поверхности. Они говорили: Все свои. Пожалуйста, расскажи мне. Я не стану осуждать. Я понимаю.

Я не проронила ни слова. Я старалась не обращать внимания на тишину в комнате – на молчание, переменчивое, как перестроения птиц в стае, которое довлело над нашей совместной жизнью. Оно вихрилось под слоями болтовни. Огромный, колоссальный объем. Это было молчание матерей-иммигранток из Японии и их дочерей-полукровок. Молчание ломаного материнского языка.

Мамин тон стал на октаву ниже. «Не говори им», – сказала она, показывая рукой на другую комнату, где в тот момент мои муж и сыновья смотрели «Космическую одиссею 2001 года». Она коснулась указательным пальцем верхней губы и смущенно замолкла.

– Обещаешь? – спросила она.

Обещаю, сказала я.

– Он меня любил. Хотел на мне жениться.

А… ты его любила?

– Знаешь, он мне здорово помог. С паспортом.

С паспортом?

– Да. Мы познакомились в паспортном отделе. Твой отец вечно уезжал по работе, а я оставалась. Я очень плохо писала по-английски. А. увидел, как я мучаюсь, подошел и стал мне помогать. Он был рядом, всего в ярде от меня.

Так он не был тебе знаком?

– Нет, не то чтобы незнаком. Мы встречались раньше.

Где?

(Молчание.)

Небо за окном темнело, контуры деревьев растекались. Я внимательно следила за своими реакциями, говорила очень мало, боялась шевельнуться, боялась разрушить чары или вызвать ненужные эмоции, боялась, что она замолчит.

Дальше все начало путаться. Я старалась позволить ей самой выбирать направление, однако с какого-то момента пошли разрозненные детали. Операция и лекарства сделали свое дело, от усталости ее память притупилась; казалось, туман в мыслях собрался в облако, разделяющее прошлое и настоящее. Она закончила говорить, не закончив свой рассказ, но я больше не настаивала.

Потом, ночью, я пересказала мужу всё, что узнала от нее, заполняя и редактируя пробелы; и по мере того как я говорила, начинала оформляться история.

паспорт

Весна 1968 года: через пару месяцев моя мать должна отметить свой тридцать первый день рождения. Она недавно сменила прическу – сделала модельную стрижку сэссон, – купила в магазине на Кенсингтон-Хай-стрит мерный лоскут и сшила себе мини-платье в стиле Мэри Куант. Ее муж в очередной раз уехал из города по работе. Больше всего на свете она хочет тоже путешествовать. Но для этого ей нужен паспорт. С паспортом она сможет съездить к матери в Японию – в страну, которая отказала ей в гражданстве из-за брака с гайдзином и которую, как ей казалось, она потеряла, вместе с оставшимися там семьей, культурой и языком. Самолет может перенести ее домой. Но только с паспортом. Без паспорта она как лодка на мели. Вот что бывает, когда ты с одним народом юридически прекратила отношения, а в другом еще не легализовалась окончательно.

Она находит нужную очередь и быстро объясняется с белым чиновником, не замечая, как он заранее начинает вздыхать, прежде чем она успевает раскрыть рот. Вокруг стоит офисный гул. Двое других сотрудников смотрят на нее. Она чувствует на себе ухмылку одного из них, и ее лицо заливается краской. Она достаточно долго прожила в Лондоне, чтобы знать, какими стандартными, отработанными приемами ставят на место «иностранцев»; ей известны строгие правила классового этикета и понятен нынешний тон клерка.

Повторите, пожалуйста. Медленно. Отчетливо.

Мама отвечает на вопросы чиновника. Гордая, непреклонная, готовая постоять за себя в Англии 1960-х годов.

Когда она наконец понимает, что на фото не должно быть улыбки, фотографирование – уже не проблема для нее.

Но заявление. Заявление – это головоломка с клеточками и пустыми строками. Фамилия девичья, фамилия по мужу, а вот дальше сразу следует тот этап, начиная с которого понять ничего нельзя. Это уже не слова. Одна сплошная равнодушная бюрократия. Кажется, в этом разделе будет страниц сто. Анкета бежит по залу, выплескивается за дверь, на улицу. Вопросы напечатаны бледным шрифтом на тончайшей бумаге, которая рвется от первого же прикосновения; она пытается всё это прочесть, но буквы превращаются в руны.

Те, кто ожидает в очереди за мамой, выказывают нетерпение. Какой-то мужчина раздраженно жестикулирует, обращаясь к чиновнику: сделайте что-нибудь. Мама чувствует, как кто-то коснулся ее руки. Хорошо одетый человек, не очень молодой, доброжелательно кивает, указывая на бумаги у нее в руке. Он стоял сзади в очереди, всего в ярде от нее, и следил за ее разговором с клерком, видел, как она краснеет от стыда и, все больше теряясь, начинает слегка заикаться. Возможно, он живо реагирует на такие вещи, потому что у него жена – японка.

Этот господин достает из кармана ручку с синими чернилами и говорит: «Давайте я вам помогу». Он вежлив, держится просто. Объясняет, что знаком с ее мужем, и ведет через весь зал к стойке. Называет казино в Мэйфере, где они встречались за игрой в chemin de fer[10]. Его пальцы разглаживают листы бумаги, и он вместе с ней принимается заполнять ее анкету. Он весел, подшучивает над чиновниками с их деревянной строгостью.

«Действительно. Почему чиновники всегда отвечают „пожалуйста“ с таким мрачным видом? – говорит моя мама, передразнивая кислое выражение лица и ледяной тон клерков. – Тошнит от таких людей».

Его ручка останавливает свой бег. Он оборачивается и кивает, пристально глядя на мою мать.

Что-то такое было в его кивке, что оставляет след в ее душе. «Иногда людям невдомек, насколько это эротично – быть понятым», – пишет Мэри Раков.

Я вновь и вновь вижу эту сцену, стараясь представить себе, как и где всё начинается. Мысленно вижу авторучку того мужчины, которая скользит по странице. Рядом, на Трафальгарской площади, голуби слетаются к рассыпанным хлебным крошкам, стайки птиц вспархивают вверх, плывут облака. Вот и всё, что я способна вообразить.

Что-то начинается, – с замиранием сердца думает моя мама.

Скажите, – говорит он, не отрывая от нее взгляда, – как вы сегодня планируете добираться до дома?

филантропия

Мама ненавидела бюрократию, и то, что галантный мужчина, старше по возрасту, готовый спасти ее от невразумительных бумаг, от анкет, составленных, по знаменитому выражению Тони Моррисон, на «предназначенном для отчуждения национальных меньшинств»[11] языке, мог ее очаровать, выглядит вполне правдоподобно. Правдоподобно и то, что она могла купиться на эту «филантропию», даже если ее собственный муж был более чем опытным подписантом важных государственных документов.

Едва ли она ждала рыцаря, который взял бы на себя все тяготы, однако ее напряженные отношения с английским языком и письменной речью породили зависимость редкого типа. Таким образом, я появилась на свет благодаря иммигрантским языковым проблемам, связанным с языком, возможности которого я сейчас активно использую для выражения своих мыслей.

Вот такие мысли вертелись у меня в голове – и оставляли меня на том же месте. Эти мысли не помогли мне понять, как завязался роман, как он развивался, что она чувствовала.

До сих пор мне не приходило в голову, что я стала плодом супружеской неверности.

сердце

Мамин роман начался в 1968 году, за два года до моего рождения. Мужчина, с которым она сошлась, был сыном патриархальных евреев, выходцев из России, торговцев мануфактурой. А также автогонщиком. Ресторатором. Лихим плейбоем, менявшим женщин как перчатки. Моей маме был тридцать один год. Ему пятьдесят четыре. Оба состояли в браке, каждый в своем.

Из-за регулярных отлучек мужа мама нередко оставалась в одиночестве. Порой она не чувствовала себя любимой по-настоящему. Но что значит «в одиночестве» и «нелюбимой»? В достаточной ли мере, чтобы она была готова принять предложение незнакомца (при условии, что инициатива принадлежала ему)? Что произошло при их первой встрече? Он взял ее за руку со словами «пойдем со мной»? И если да, то верила ли она, что ей первой он сказал эти слова?

Когда я думаю о таких вещах, мне хочется улизнуть, спрятаться. Но чтобы поставить себя на ее место, проникнуть в ее сердце, я стараюсь представить себе все самые деликатные подробности. В моей груди одно это словосочетание, «мамино сердце», вызывает странные ощущения – такое стеснение, как будто явился незнакомый гость.

Истории о материнских тайнах редки. Я хотела подумать о мамином сердце без сопутствующего женским изменам тягостного морализирования. Я хотела лучше понять это сердце. Не то плененное, которое я знала в детстве. А то, которое встретило любовника.