KimiKo – Мусорщик. Последний выживший (страница 3)

Ночью я не спал. Сидел рядом с Ритой, сжимая в руке свою флягу, а в кресле спала Су Ли. У меня в запасе было еще на два глотка и я знал, что должен отдать их Рите. Знал, что это не спасет ее, но оттянет конец. Но я не мог., прекрасно понимая, что это глупость. Ведь... если я отдам эти глотки, у меня не останется ничего, а я еще не был готов умирать.

Я ненавидел себя за это. Все мы ненавидели сами себя, зная, что именно в такие моменты оголяется человеческая натура. Именно на острие ножа видно, кто кем является и чье нутро здорово подгнило.

На сорок седьмой день я проснулся от звука.

Рита металась по койке. Глаза открыты, но не видят, руки хватают воздух, ноги дергаются, будто она пытается бежать. Я подскочил, схватил ее за плечи, но она была сильнее в этой агонии, в этом последнем рывке тела, которое отказывалось сдаваться, она была сильнее меня.

— Вода, — хрипела она, оцарапывая меня костлявыми пальцами с содранными до мяса ногтями. — Вода, дайте воды, пожалуйста, я прошу, я все отдам, я все сделаю, только воду, пожалуйста, пожалуйста!..

Я смотрел на нее и не мог двинуться. Шон подбежал, пытался удержать, но она вырывалась, царапала его руки, билась головой о койку.

— Где вода?! — кричала она, изгибаясь. — Вы спрятали! Вы пьете без меня! Я знаю, я знаю, я видела, у тебя есть, у тебя есть вода!

Она смотрела на меня, прямо в глаза, и в этом взгляде не было узнавания, только животный ужас и жажда, такая огромная, что она заполнила все, что когда-то было Ритой.

— Ритуль, — осипшим голосом прошептал я, отшатываясь. По телу бежали мурашки осознания, ведь в носу уже зачесалось от вони подступающей смерти. — Ритуль, посмотри на меня. Это Миша.

Она замерла на секунду. Моргнула.

— Воды, — почти беззвучно прошептала она одними потрескавшимися губами. — Пожалуйста.

Я взял свою флягу, будто позабыв обо всем на свете, открутил крышку и поднес к ее губам.

— Не надо, — Шон перехватил мою руку, пытаясь вразумить. Его небесно-голубые глаза сверкнули страхом. — Если ты отдашь ей, у тебя не останется. Ты готов умереть вместо нее?

— Но она умирает прямо сейчас... — едва сумел проговорить я, почти не шелохнувшись. — У меня есть время, а у нее нет.

— Она все равно умрет, — друг покачал головой, оставляя пальцами следы на моей коже. — Этого глотка хватит на минуту.

Я знал, что он прав, но не мог смотреть, как она задыхается без воды. Я наклонил флягу и почти тягучая капля упала ей на губы, и Рита дернулась, как от удара током, вцепилась зубами в край фляги и вырвала ее у меня из рук.

Стыдливо опустив глаза, я не сопротивлялся.

Она выпила все, осушив мои последние два глотка. Я смотрел, как движется ее горло, как по подбородку течет вода, смешиваясь с кровью из треснувших губ. Она выпила и откинулась на койку, тяжело дыша, прижимая пустую флягу к груди.

— Спасибо, — просипела она, тут же изнеможенно закрыв глаза.

Я сидел рядом, смотрел на ее лицо, которое на секунду стало спокойным. Она не умерла сразу, нет, дышала ровно, тихо, будто спала. Мы все ждали, что же будет дальше, помогла ли моя жертва? Не делали ставок и не пытались проверить, просто... стояли тенями по углам и смотрели на нее.

Через час Рита перестала дышать.

Я не плакал, ведь вообще редко привык показывать эмоции. Я просто сидел, сжимая пустую флягу, и смотрел на ее руки, такие тонкие, белые, с длинными пальцами, которые когда-то умели растить зелень там, где никто не верил, что что-то вырастет.

Внутри не осталось той надежды, что слепо жила там со дня улета тех четверых, бросивших нас тут. И я встал и вышел из бункера.

Солнце стояло в зените, жара ударила в лицо, но я не чувствовал. Я шел по мусору, не разбирая дороги, переступал через груды пластика и стекла, спотыкался, поднимался, шел дальше. Я не знал, куда иду. Я просто не мог оставаться там, где она лежала.

Я шел, пока не упал на колени перед какой-то грудой, чувствуя, как все тело раскаляется нещадным жаром. Мне хотелось выть, как волку из сказок, ведь тогда впервые я понял, что нас всех ждет такой же конец. Что мы все последуем за Ритой, совершенно беспомощные. И тогда я увидел ее.

Банка. Алюминиевая, мятая, наполовину засыпанная песком. Красная этикетка выцвела до розового, но я узнал — это была газировка. Та самая, которую пили на Земле до того, как все полетело к черту. Я схватил банку, перевернул.

На дне что-то плеснулось.

Я тряс ее, слушал, как внутри шлепает жидкость. Может, глоток. Может, два. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как эта банка оказалась здесь, но внутри что-то было. Я не стал пробовать, чтобы не тратить время, ведь любая жидкость лучше, чем ничего. И, может быть, Рита не успела умереть, может нам показалось?

Дыша этой фантазией, я бежал обратно в бункер, сжимая банку в руке, спотыкаясь, падая, вставая, снова неустанно перебирая ногами. Я думал: она еще жива, я успею, она выпьет этот глоток и, может быть, это вытянет ее еще на день, на два, на три, а там что-то придумается, там будет вода, я найду воду, я обязательно найду.

Едва не расшибившись о тяжелую дверь, я влетел в бункер.

Шон сидел на корточках рядом с ее койкой, Марк стоял у стены, отвернувшись. Су Ли сжимала в руке свой нож, смотрела на меня, и я понял все до того, как раздался голос.

— Она ушла, друг, — сказал Шон так тихо и печально, что я не мог этого отрицать и дальше.

Я остановился. Банка выпала из руки, покатилась по полу, звеня. Я смотрел на Риту, на то, как она лежала на спине: глаза закрыты, руки сложены на груди, и наконец ее лицо стало спокойным. Не мучительным, не искаженным жаждой. Просто спокойным.

На подкашивающихся ногах я сел на пол рядом с банкой. Поднял ее и открыл.

Внутри была жидкость, кошмарно мутная, пахнущая металлом, с какими-то хлопьями. Но я все равно поднес ее к губам и выпил, морщась от того как горько, кисло и противно. Но я выпил все до капли.

Шон не стал больше ничего говорить.

— Мы должны ее похоронить, — пригладив рыжие когда-то волосы, просипел Марк. — Не оставлять же здесь.

— Где? — спросил я почти беззвучно, у меня не было сил даже на разговоры. — Кругом мусор.

— Мы найдем место, — поднявшись на шатающихся ногах, заверил Шон.

И мы нашли.

В ста метрах от бункера, там, где мусор был не таким глубоким, мы нашли место с грудой мягкого пыльного мусора, уже ставшего похожим на песок. Мы копали весь остаток дня: лопатами, железками, руками. Солнце пекло, пот заливал глаза, пальцы сдирались в кровь, но мы копали. Яма была маленькой, просто потому, что и Рита была маленькой.

Мы завернули ее в простыню, которую нашли в бункере. Чистую, сухую, единственную. Я держал ее за плечи, Шон за ноги, мы спустили ее в яму. Она была легкой: за сорок семь дней прекрасная молодая женщина превратилась в ничто.

Я стоял на краю, смотрел на ее лицо, на светлые волосы, прилипшие к вискам, на руки, сложенные на груди. И не мог ничего сказать. Шон встал рядом, Марк отошел в сторону, остальные стояли чуть поодаль, не подходя ближе. Кира плакала, она вообще часто плакала здесь.

— Рита любила зелень, — только и сумел тогда выдавить из себя я. — В Рое она говорила, что мечтает увидеть настоящий лес. Не гидропонные стебли, а лес. С деревьями, с травой. Поэтому и решила полететь сюда… Где увидела лишь горы треклятого мусора.

Я замолчал, Шон, отряхнувшись от налипшей грязи, положил руку мне на плечо.

— Может когда-нибудь здесь и будет снова расти лес, — сказал он, пока на его лице играли тени садящегося за горизонт солнца. — И её тело станет ему пищей.

Я кивнул, хотя давно уже перестал верить, что здесь возможно что-то вернуть. Исследователи из Роя не нашли ничего. Ни единого живого клочка земли. Только мусор, смерть, только конец.

Шон взял лопату и начал засыпать яму. Я смотрел, как песок и мусор скрывают ее лицо, как исчезают волосы, руки, простыня. Когда яма заполнилась, я нашел большой кусок бетона и поставил его там, где находилась голова Риты.

У меня не было чем писать, хоть я и надеялся найти в мусоре что-нибудь подходящее. Пришлось выцарапать ножом: «Рита. 47 дней на Земле».

Мы вернулись в бункер. Я лег на свою койку, уставился в потолок. Браслет отсчитывал время до заката. У меня не было воды, и я не знал, что мне делать дальше. Искать? Или выйти ночью в бурю, чтобы товарищам по несчастью не пришлось также убиваться над моим телом?

Шон сидел в углу, смотрел на пустую койку Риты.

— Мы должны остановить это, — сказал он, сцепив костлявые руки в замок. — Иначе мы все последуем за ней.

Повисла согласная тишина. Мы прекрасно понимали, что он прав, но так и не знали, что сделать, чтобы выжить в месте, где сама жизнь просто невозможна.

И мы не смогли. Сейчас я прекрасно мог оглянуться назад и оценить все то, что мы сумели сделать ради выживания. Что случилось с каждым из них и… как остался я. Мне до одури хотелось моргнуть и оказаться в самом начале. Я не знаю, что изменил бы.

Не полетел на Землю? Требовал гарантий? Или… с первого дня бросил все силы на поиски воды?

Теперь это было все равно неважно.

Я надел высокие сапоги, твердые перчатки и шляпу с широкими полями: солнце всегда стремилось испепелить чувствительную человеческую кожу.

Дверь за спиной захлопнулась, и мир превратился в печь. Солнце только взошло, но воздух уже дрожал над грудой мусора, расплавляя горизонт. Я зажмурился, даже сквозь веки этот свет резал глазам. За два года я так и не привык.