KimiKo – Мусорщик. Последний выживший (страница 5)

Оно было целым.

Корпус покрылся пылью, но не проржавел. Ручки крутились с усилием, но крутились. Сзади, в отсеке, я нашел аккумулятор — большой, тяжелый, запаянный в металл. Я потряс его и внутри что-то булькало. Жидкий. Значит, не высох.

Я прижал радио к груди и поднял голову. Свет сверху стал оранжевым — солнце садилось. У меня был час, может, два, чтобы выбраться отсюда. Я посмотрел на скелет. На его череп, склоненный набок, на пустые глазницы, смотрящие в никуда.

— Ну, не хворай, — махнул ему я рукой, хлопая дверью.

Уже чуть бодрее, я повернулся к стене ямы, прижимая одной рукой находки, и начал карабкаться наверх. Кисть болела, радио тянуло вниз, но я уже был просто окрылен шансом с кем-то связаться. Одно дело старые дряхлые рации, а тут...

Я не знал, как я выбрался.

Руки скользили по спрессованному мусору, ноги увязали в какой-то трухе, пальцы сдирали в кровь, пытаясь найти хоть какую-то опору. Левая кисть висела плетью, каждый раз, когда я нечаянно опирался на нее, перед глазами вспыхивали белые круги, и я едва не терял сознание. Радио я примотал к спине ремнем, который содрал с сиденья, и теперь тяжелый ящик бился между лопаток, тянул вниз, мешал дышать. Бутылка с водой, засунутая за пазуху, холодила грудь.

Я лез, срывался, лез снова. Острые края пластика врезались в ладони, какой-то прут арматуры пропорол штанину, распорол кожу на голени, но я не чувствовал боли, только животный страх застрять здесь, когда солнце уже уползало за горизонт.

Последний рывок. Я ухватился за край ямы здоровой рукой, подтянулся, перевалился через край и упал лицом в мусор. Лежал, тяжело дыша, чувствуя, как песок и пластиковая крошка набиваются в рот, в нос, в уши. Я снова выплюнул комок черной слизи, перевернулся на спину.

Небо над головой было уже не привычно серым. Оно выцвело до бледно-оранжевого, по краям наливалось багровым. Солнце коснулось горизонта, и ветер, который до этого был просто теплым, вдруг стал жестким. Он дул с востока, неся с собой тучи песка и пыли. Мелкая фракция — то, что когда-то было чем-то человеческим — впивалась в лицо, забивалась под веки.

Я встал. Ноги не слушались, колени подгибались, но я встал. Браслет показывал, что до темноты оставалось меньше часа. В обычный день я бы уже сидел в бункере, запер дверь, включил генератор. Сегодня я был черт знает где, без ориентиров, с вывихнутой рукой и радио за спиной.

Но как и каждый проклятый раз, я пошел.

Не помню, как нашел дорогу. Наверное, ноги сами несли меня в ту сторону, откуда я пришел. Или я просто шел наугад, падая, поднимаясь, снова падая. Ветер крепчал с каждой минутой. Он завывал в пустотах между горами мусора, срывал с верхушек легкий пластик и швырял его в лицо. Я прикрывался здоровой рукой, щурился, но шел.

Когда я увидел титановую дверь бункера, небо уже почернело.

Я рванул к ней, но ветер ударил с новой силой, сбил с ног, и я покатился по склону мусорной горы, больно ударившись спиной. Радио врезалось между лопаток, я заорал от боли, но вскочил и побежал. Не знаю, как мне это удалось: я бежал, спотыкаясь, падая на четвереньки, вставал и снова бежал.

Дверь. Я навалился на нее плечом, она не поддалась. Я дернул ручку, заклинило. Ветер дул в спину, швырял в меня куски пластика, песок, какую-то мелкую дрянь, от которой хотелось кричать. Я дернул снова, и наконец чертова дверь открылась, и я ввалился внутрь, упал на пол, перекатился, нашарил рукой внутреннюю ручку.

Дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и слушал, как ветер воет снаружи. Где-то там, за титановой дверью, буря разрывала мусор, швыряла его в небо, перемешивала с песком и пылью. Здесь, внутри, было тихо. Только мой хриплый, рваный выдох и стук крови в висках.

Успокоившись, я отвязал радио, поставил его на пол. Стянул с себя куртку, разорвал рубашку, туго замотал левую кисть, пытаясь зафиксировать ее в одном положении. Пальцы распухли, не гнулись, кожа наливалась синим. Я закусил губу, затягивая узел зубами, и откинулся на стену.

Бутылка с водой выпала из-за пазухи, покатилась по полу. Я подобрал ее, поставил на стол. В свете единственной лампочки вода казалась жидким стеклом. Я смотрел на нее и не верил, что она у меня есть. Почти полная бутылка, полтора литра. Чистая, не остатки какой-то жидкой дряни в металических банках.

Я перевел взгляд на радио.

Оно стояло на полу, тяжелое, пыльное, с металлической сеткой динамика, в которую я мог разглядеть мембрану, совсем целую, не прорванную. Я подполз к нему, перевернул. Задняя крышка держалась на четырех винтах. Я нашел в куче хлама отвертку, которую притащил с поверхности месяц назад, и принялся откручивать.

Винты поддались с трудом. Ржавчина, грязь, полтора века небытия, но они поддались. Я снял крышку и увидел нутро.

Схема была сложнее, чем все, что я чинил в Рое. Провода, конденсаторы, резисторы, микросхемы, все это было покрыто слоем пыли, но не выглядело мертвым. Я дунул внутрь, и облако серой мути взметнулось в воздух, осело на лице, на руках. Я чихнул, протер глаза и начал разбираться.

Аккумулятор. Большой, герметичный, запаянный в металлический корпус. Я отсоединил его, проверил контакты, которые оказались чистыми, без окисления. Я потряс его и жидкость внутри снова забулькала. Я нашел в своем запасе два старых аккумулятора, которые выкопал из мусора на пятом месяце, разобрал их, достал клеммы и провода. Паяльника у меня не было, но была медная проволока и кусок канифоли, которую я выплавил из старого медицинского пластыря.

Дальше я паял, зубами. Серьезно. Зажимал проволоку в зубах, наматывал на контакты, капал расплавленной канифолью из нагретой над свечкой ложки. Пальцы не слушались, левая рука висела мертвым грузом, но я делал. Соединил аккумулятор с платой, закрепил изолентой, которую нашел в том же ящике, где лежали инструменты.

Включил.

Радио зашипело.

Я замер, не дыша. Шипение было ровным, белым, как снег, которого я никогда не видел. Я повернул ручку настройки и шум менял тональность, но голосов не было. Ничего. Только пустота эфира, молчащего полтора века.

Не проживи я в этом пекле два года, то, наверное, уже бы сдался. Но не теперь.

Я разобрал старый фонарь, достал из него медную антенну, тонкий, гибкий прут. Припаял ее к входному контуру. Сделал заземление из куска проволоки, прикрутил к трубе водоснабжения, которая торчала из стены. Повернул ручку громкости на максимум.

Шипение стало громче. В нем появились какие-то обертоны, что-то похожее на далекий свист, на треск статического электричества. Я крутил ручку медленно, миллиметр за миллиметром, вслушиваясь в каждый оттенок белого шума.

Ничего.

Я откинулся на стену, закрыл глаза. Кисть пульсировала тупой, тяжелой болью. В горле пересохло, губы потрескались до крови. Я взял бутылку, сделал глоток. Вода обожгла пищевод холодом, желудок скрутило, но я сдержал рвотный позыв.

Утерев рот, я снова взялся за ручку настройки.

Я крутил ее долго. Час, может, два. Рука онемела, я перестал чувствовать кончики пальцев. Шипение перетекало из одного тона в другой, иногда в нем прорезались какие-то ритмичные щелчки, но они пропадали так же быстро, как появлялись.

И вдруг — голос.

Я не понял сначала. Мне показалось, что это ветер за дверью, или кровь стучит в ушах, или просто мозг, уставший от тишины, начал додумывать звуки. Но я замер, задержал дыхание, вслушиваясь.

Голос был.

Тонкий, далекий, пробивающийся сквозь треск и шипение, как свет сквозь туман. Я не разбирал слов, только интонации, ритм, паузы. Кто-то говорил, я точно слышал человеческий голос!

Я вцепился в ручку настройки здоровой рукой, начал крутить медленно-медленно, ловя ускользающую волну. Голос становился то громче, то тише, то пропадал совсем, растворяясь в шуме. Я вертел ручку туда-сюда, возвращался на миллиметр, снова уходил.

Голос вернулся.

Теперь я слышал его отчетливее. Мужской, спокойный, с металлическими нотками, такой же голос, как у диспетчеров в Рое. Он что-то передавал, перечислял цифры, называл координаты. Я не понимал языка, или понимал, но слова тонули в помехах, рассыпались на слоги, теряли смысл.

Я сидел, прижимаясь ухом к динамику, и ловил каждое колебание мембраны. Голос говорил минуту, может, две. Потом он начал удаляться, тонуть в шипении, и я крутил ручку, пытаясь удержать волну, но он уходил, как вода сквозь пальцы.

А потом пропал.

Я еще долго крутил настройку, возвращался на ту же отметку, где слышал голос, но там было только шипение. Белое, ровное, бесконечное. Я отложил отвертку, откинулся на стену и посмотрел на шкалу.

Волна была на отметке 27.4.

Я запомнил это число. Вдавил в память, как выцарапывал имена на стене. 27.4.

Я сидел, сжимая в здоровой руке бутылку с водой, и смотрел на радио. Оно молчало. Только лампочка над головой мерцала, отбрасывая тени на стены, на пустые койки, на выцарапанные имена.

Я думал о том, что это могло быть.

Станция Роя. Другая станция, не та, с которой я прилетел. Они продолжали миссии. Где-то там, в космосе, кто-то говорил сейчас на волне 27.4. Может, они высаживались в другом месте, не в Москве, а в другом городе, на другом континенте. Может, они вообще не знали, что мы здесь. Может, наш рейс списали как потерянный, а эти люди работают, не подозревая, что в Москве, под слоями мусора, кто-то их слушает.