KimiKo – Мусорщик. Последний выживший (страница 4)

Я стоял на пороге, вдыхая. Это нельзя было назвать дыханием, нет. Я просто втягивал в себя раскаленный воздух, и он обжигал горло, нос, легкие. Пахло химией, гнилью и пылью. Пыль была везде, она покрывала кожу, забивалась в глаза, скрипела на зубах. Я выплюнул комок слизи с черной крупой, вытер губы тыльной стороной перчатки.

Передо мной была Москва.

Ветер подул с востока, и я отвернулся, прикрывая лицо рукой. Он нес с собой мельчайшие соринки, то, что когда-то было всем. Бутылки, пакеты, пленка — все это столетиями перемалывалось солнцем и ветром, превращаясь в ядовитую пыль. Она оседала на кожу, проникала под одежду, въедалась в волосы. Я уже не помнил, каково это — выдохнуть и не почувствовать на языке вкус пластика.

Нужно было отойти, ведь ветер нес только боль, но… Я остался стоять, вглядываясь в горизонт.

Ничего. Только мусор. Бесконечный, однообразный, серо-бурый.

Птиц не было, насекомых не было, как и животных. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Иногда ветер приносил звук осыпающегося мусора, что-то падало где-то далеко, и эхо катилось по пустынным проходам, затихая через несколько секунд.

Я посмотрел на браслет. Тот отсчитывал время до следующего заката, у меня было десять часов, чтобы успеть вернуться. Десять часов, чтобы пройти по этой мертвой земле, найти что-то полезное и не сдохнуть от жары.

Ждать было нечего и я двинулся вниз по склону мусорной горы, оставляя за собой следы, которые через час заметет ветром. Я не оглядывался на бункер, я смотрел только вперед, туда, где среди серой бесконечности маячил силуэт красной башни. Может быть, сегодня мне повезет. Может быть, я найду там то, что искал все эти дни.

А может, просто доживу до вечера…

Мне будет достаточно отыскать контейнер с остатками в нем продовольствия и что-то с водой. Тогда я смогу хоть немного успокоиться и расслабиться, перестав бежать, будто за мной гонится Смерть. Хотя, по сути, так оно и было. Я не исключал того, что погибну, как и все остальные. Может быть, я даже ждал этого.

Но пока этот мой час еще не пришел и я могу немного побороться.

Мусор хрустел под ногами, как и каждый божий день. И я все также шел, будто ведомый чьими-то руками. Пот стекал по лицу, расходуя так необходимую влагу.

Но я знал, что обязательно что-нибудь найду. И это помогало двигаться дальше.

Глава 3

Я шел уже пять часов.

Солнце перевалило зенит и теперь медленно сползало к западу, но жара не спадала. Воздух был таким плотным, что я вдыхал его, как будто глотал кипяток. Каждый шаг давался с трудом: ноги утопали в сыпучем мусоре, подошвы скользили по спрессованному пластику, ботинки разваливались, и я чувствовал, как острые края стекла и жести прорезают подметки.

Я остановился, выпрямился, огляделся.

Вокруг был только мусор.

Не просто кучи, не просто свалки, а настоящий океан, подрагивающий в мареве от жара. Это по истине океан: бесконечный, серо-бурый, уходящий за горизонт. Я стоял на вершине очередного холма из спрессованных отходов, и куда бы я ни посмотрел, везде было одно и то же. Пластик, стекло, ржавый металл, битый бетон. Ни одного здания, ни одной трубы, ни одного ориентира. Только волны мусора, застывшие в полуденном мареве.

Я смотрел и не мог оторваться. Мысли крутились в голове, как та самая пыль, что забивалась в глаза. Как я мог так далеко уйти? Я же пометил путь, оставлял знаки на самых высоких кучах, запоминал направление по солнцу. Но сейчас солнце было прямо над головой, тени не отбрасывало, и я не понимал, где восток, где запад, где мой бункер.

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и горло обожгло мерзкой вонью. Я открыл их снова, но ничего не изменилось.

Ни-че-го.

Я прошел уже столько, что ноги гудели, спина ныла, руки были исцарапаны до крови. Я перерыл десятки завалов, заглянул в каждую щель, куда мог пролезть. Ничего полезного. Ни воды, ни еды, ни инструментов. Только то, что не могло пригодиться даже самому отчаянному выживальщику. Битое стекло, гнилые тряпки, ржавые банки, пластик, который рассыпался в пальцах.

Я не нашел ничего.

Я опустился на колени, чувствуя, как острые обломки впиваются в кожу сквозь штаны. Сел на груду мусора, свесил голову. Пот капал с носа, с подбородка, с кончиков волос. Я смотрел на свои руки.

На левой, чуть выше браслета, расползалось черное пятно.

Я заметил его три дня назад. Сначала маленькое, размером с ноготь. Теперь оно выросло, кожа вокруг стала серой, сухой, будто мертвой. Я трогал его, но оно не болело. Оно вообще ничего не чувствовало, и это было страшнее любой боли. Я знал, что это. Заражение. Кожа гниет заживо, потому что я слишком долго здесь. Потому что воздух, вода, пыль, да все здесь медленно убивает. Браслет предупреждал: восемь суток. Я пробыл уже восемьсот.

Я смотрел на пятно, и отвращение поднималось откуда-то изнутри, перехватывало горло. Я хотел содрать эту кожу, вырвать, отрезать, но понимал, что это не поможет. Оно уже внутри. Оно растет.

Утерев пот, я поднялся. Ноги дрожали, и я сделал шаг в ту сторону, где, как мне казалось, должен быть бункер. Потом еще один. Потом споткнулся.

Мусор под ногами провалился.

Я не успел среагировать, и земля (если это можно было назвать землей) ушла из-под ног, и я полетел вниз, раздирая руки о края какой-то странной ямы, скрытой под тонким слоем пластиковой крошки. Я ударился спиной, потом боком, потом головой. Что-то хрустнуло, и острая боль пронзила левую руку, заставив закричать.

Сипя, я лежал на спине, пытаясь отдышаться. Вокруг было темно, только сверху, где-то далеко, светился размытый круг, вход в эту яму. Глубоко. Метра три, может, четыре. Стены были неровными, из спрессованного мусора торчали куски арматуры, обрывки ткани, осколки пластика.

Я попробовал пошевелить левой рукой и зашипел от боли. Кисть висела неестественно, пальцы не слушались. Вывих. Или перелом. Я не знал. Я прижал руку к груди и сел, оглядываясь.

Яма была не просто ямой. Это был провал в старый слой, в то, что лежало под верхними наростами мусора. Воздух здесь был другим, тяжелым, спертым, но не таким горячим. Я глубоко вдохнул и закашлялся, пахло плесенью, ржавчиной и чем-то сладковатым, от чего к горлу подступила тошнота.

Отряхнув с себя мусор целой рукой, я поднял голову. Стены ямы уходили вверх почти отвесно, зацепиться было не за что. Я попытался встать, но нога соскользнула, и я снова упал, ударившись больной рукой. Темнота перед глазами сгустилась, я закусил губу, чтобы не заорать.

Так я и сидел на дне, прижимая руку к груди, и смотрел на этот узкий круг света вверху. До заката оставалось часа четыре. Если я не выберусь, то останусь здесь. Ночью придут бури, и эта яма станет моей могилой.

Я перевел взгляд на то, что меня окружало.

В углу, наполовину засыпанная мусором, стояла машина.

Я не сразу понял, что это она. Слишком старая, слишком убитая временем. Когда-то она была, наверное, черной, но сейчас краска облупилась, металл покрылся слоем ржавчины, колеса сплющились и превратились в труху. Но стекла были целы. Я смотрел на них и не верил своим глазам. Сквозь слой пыли и грязи они блестели, отражая слабый свет сверху.

Собравшись с силами, я поднялся, опираясь на здоровую руку, и пошел к машине. Каждый шаг давался с трудом: я увязал в каком-то липком месиве, ноги проваливались между кусками пластика и битого стекла. Я добрался до водительской двери, дернул ручку. Она не поддалась. Я дернул сильнее и с третьего раза дверь открылась с протяжным скрипом, и из салона пахнуло застоявшимся, спертым воздухом.

Водительское сиденье было пусто. Я заглянул внутрь.

На полу, в ногах, валялись какие-то тряпки, рассыпавшиеся в труху при первом же прикосновении. В бардачке я нашел документы, бумагу, которая превратилась в серые хлопья. Я отбросил их.

Потом я увидел бутылку.

Она стояла в подстаканнике между сиденьями. Стеклянная, с металлической крышкой. Прозрачная, чистая, будто ее поставили туда вчера. Я протянул руку, взял. Крышка не поддавалась, прикипела за полтора века. Я дернул сильнее, и она открылась с резким хлопком.

Внутри была вода.

Я смотрел на нее, не веря. Прозрачная, без осадка, без мути. Я поднес бутылку к носу, понимая, что оттуда ничем не пахло. Я сделал маленький глоток. Вода была теплой, с легким привкусом металла, но это была вода. Настоящая, черт ее подери. Я сделал еще глоток, потом еще. Остановился. Нельзя было пить все сразу, иначе желудок скрутит. Я закрыл бутылку, сунул за пазуху.

И только тогда я перевел взгляд на пассажирское сиденье.

Там, откинувшись на спинку, сидел скелет.

Я вздрогнул, хотя должен был ожидать. Человек — мужчина, судя по остаткам одежды — сидел прямо, руки сложены на коленях, череп чуть склонен набок, будто он спал. Одежда истлела почти полностью, остались только какие-то лохмотья и ремень. На костях не было уже ни мяса, ни сухожилий, только серая, выбеленная временем кость.

Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он сидел здесь полтора века. Ждал, наверное. Или прятался. А может, просто заехал сюда, в этот тупик, и не смог выбраться. Мусор сомкнулся над ним, похоронил заживо. А он сидел и ждал, пока вода в бутылке не кончится. Или пока не кончится он сам.

Я отвел глаза и вдруг увидел радио.

Оно стояло на заднем сиденье, пристегнутое ремнем безопасности. Большой, тяжелый ящик с ручкой и металлической сеткой динамика. Я перегнулся через спинку, потянулся к нему здоровой рукой. Ремень поддался не сразу, за года он заржавел, задубел, но я расстегнул его и вытащил радио наружу.