KimiKo – Мусорщик. Последний выживший (страница 2)

— Как же быть? — Рита тогда испугалась сильнее всех. — Значит, за нами никто не прилетит?

Ответом была тишина и наша решимость выжить любой ценой.

Мы не собирались подыхать здесь, позволив так просто собой пренебречь. До последнего мы выходили наверх, задрав головы, высматривали капсулы.

Но они так и не прилетели.

Вода кончилась спустя месяц. Если без света мы жить могли, то без воды — совсем никак. Мы решили искать что-нибудь здесь. Остатки роскоши, ведь иногда нам удавалось найти хорошо сохранившиеся тары, которые бережно кто-то припрятал. Рома все надеялся, что может быть дождь пойдет, выставляя пустые емкости. Мы как крысы сновали всюду, уже не разгребая мусор, а просто роя в нем ходы.

С утра, как только браслет отсчитывал рассвет, мы выходили на поверхность. Солнце стояло в зените, и воздух дрожал. Я забыл, каково это не чувствовать, как плавится кожа. Жара сбивала с ног, но мы продолжали искать продовольствие и воду. Еще нас интересовали запчасти, которые Шон потом мастерски использовал для раций, новых генераторов и как запчасти для внутрянки бункера.

Но прежде всего нам нужна была вода. Потому что для восьми человек в бункере медленно умирать от жажды было… Больно. И ужасно хотелось сделать хоть что-то.

Мы все были разными. Семь человек, не считая меня. Рома, Кира, я и Рита — одной нации и языка. Москва была нам почти родной. Су Ли — азиатка. Марк, Лиам и Шон — из западной станции. И за эти ужасные два года мы успели столкнуться с самыми сложными событиями и вещами. Все они погибли ужасными, но такими разными смертями, каждая из которых калечила мою душу все сильнее.

Но, как видите, я все еще жив столько времени спустя. Рита погибла примерно полтора месяца спустя приземления, а сейчас… Прошло уже два года. Да, а я жив, причем даже не там, под грудой мусора, а наверху. Проблема только в том, что остался я совсем один.

Рита, за ней Лиам, за ним Шон, Рома, Марк и последней ушла Су Ли. Каждая смерть была для меня настолько болезненной, что отнимала куда больше сил, чем выживание на Земле. И каждый раз, когда мы складывали тела на брезентовые настилы, волоча их подальше от бункера… Нам казалось, что мы хороним в мусоре не только товарищей. Мы хороним там осколки прежней жизни.

Как-нибудь я расскажу вам, что случилось со всеми мусорщиками, прилетевшими со мной на седьмом рейсе, но не сейчас. Сейчас вам осталось узнать лишь одно: жить здесь оказалось еще сложнее, чем я полагал даже спустя гибель половины группы.

И еще я расскажу, каково выживать на погибшей планете совсем одному.

Глава 2: Рита и последний мусорщик

Крошечный будильник, заряженный от генератора, запищал. Я сел, потянулся, чувствуя, как трескается сухая кожа, выпаленная солнцем за два года. Я оглядел комнату в которой сидел, поджимая губы.

Бункер был не просто комнатой… он был кладбищем. Пять коек вдоль стен, на четырех из которых уже никто не спал. На пятой валялся мой спальник, прожженный в нескольких местах искрами от генератора, залатанный кусками старой куртки.

Рядом с койкой стояла моя фляга, единственная из восьми, что дожила до сегодняшнего дня. В ней плескалось на три глотка воды, которую я накопил за два дня. Каждый глоток был отмерен временем: один на рассвете, один в полдень, один на закате. Так я держался уже третий месяц.

У стены, где когда-то стоял стол с картами, теперь громоздился хлам, который я тащил с поверхности, надеясь, что хоть что-то можно будет починить. Три старых фонаря без лампочек, которые я разобрал до винтиков, но заменить перегоревшие элементы было нечем.

Два аккумулятора от каких-то приборов, которые я выкопал из мусора на пятом месяце. Они не подавали признаков жизни, но я все равно протирал их каждую неделю, будто они могли воскреснуть от моего внимания. Сломанная рация, которую я нашел в груде битой электроники. Я перепаял в ней все, что мог, но динамик молчал уже полгода. Иногда я все равно включал ее, надеясь услышать хоть шипение, хоть помехи.

Над койкой, на стене, я выцарапал имена. Под именами красовались даты. Почти восемьсот дней назад здесь нас было восемь. Теперь я один.

На полу, у генератора, стояли мои запасы. Две банки тушенки, найденные в старом складе месяц назад, которые я берег на случай, когда совсем нечего будет есть. Половина пакета сухарей, которые превратились в твердые плитки, но все еще пахли съедобным.

Я потянулся к своей фляге, сделал глоток, и вода обожгла горло холодом. Пора было выходить и искать припасы, как и каждый из этих проклятых дней. Солнце скоро встанет, а мне нужно успеть до жары.

Вздохнув, я взглянул на пустую койку Риты, чувствуя, как сердце на миг замирает. В груди защемило так ощутимо, что я коснулся ее рукой. Те семеро были единственными людьми на Земле, но и они оставили меня. Я мог бы обижаться, кричать, что они меня бросили, но... каждая их смерть была столь кошмарной, что язык не поворачивался заикаться об этом.

Сейчас я хотел встать и уйти, но события 47-го дня после приземления накрыли меня, лишая возможности вдохнуть полной грудью и набрать в легкие вонючего жженого воздуха. Это происходило периодически, просто, чтобы я не расслаблялся. Зато это помогало мне помнить, что я не всегда был здесь один. Что, может быть, придет кто-нибудь еще.

У меня тогда оставалась вода. Полфляги, которую я растягивал уже вторую неделю. Смачивал губы, держал во рту, пока слюна не начинала казаться сладкой, потом глотал. Су Ли тоже еще держалась, она нашла свою флягу на дне рюкзака на десятый день и с тех пор пила меньше всех. Остальные… у остальных вода кончалась со скоростью сверхзвуковой космической капсулы.

И Риту это настигло раньше всех. Всего сорок семь дней она сумела выживать на планете, где кроме нас не было никакой жизни.

Она была маленькой, светловолосой, с острым лицом и руками, которые всегда казались слишком тонкими даже для нее. В Рое она работала в гидропонике, возилась с ростками, которые никогда не видели солнца. Она рассказывала, что у нее были самые точные пальцы на всем секторе. Я не знал, что это значит, но она смеялась, когда говорила об этом, и я запомнил ее смех. Такой высокий, быстрый, похожий на перезвон колокольчиков.

На Земле ее смех пропал где-то на пятнадцатый день.

Сначала она просто стала тише. Сидела на своей койке, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Потом перестала выходить на поверхность с остальными и говорила, что нет сил. Мы не спорили. На поверхности делать все равно было нечего, мы уже перестали верить, что капсулы вернутся.

Потом она начала просить воду.

— Рита, — тихо, со стыдом, молил ее Шон. — Ты ведь понимаешь, что мы поделили запасы поровну?

— Но у меня больше нет, — шептала она, заставляя нас всех чувствовать себя какими-то ублюдками.

Шон проверял ее флягу. Там было пусто. И мы не могли просто позволить ей медленно умирать у нас на глазах. Так что все по кругу делились с ней, понимая, что роем сами яму, в которую и ляжем. Сначала Марк, потом Шон, Рома. Потом я. Мы таяли, как шоколад, который по праздникам нам выдавали в Рое.

На сорок пятый день Рита перестала вставать.

Я помню, как сидел рядом с ней, держал ее руку и она была горячей, сухой, кожа шелушилась. Глаза ввалились, губы потрескались до крови. Она смотрела на меня и что-то шептала, но я не разбирал слов. Казалось, она говорит сама с собой.

— Ритуль, — позвал я, уже просто не зная, чем могу ей помочь. — Ты меня слышишь?

Она моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну.

— Там была вода, — сказала она. — Внизу. Я слышала.

— Что?

— Вода... она течет. Я слышу ее по ночам...

Я посмотрел на Шона. Он покачал головой, прекрасно зная, что внизу, под бункером, ничего не текло. Мы проверяли, надеясь найти нечто похожее на проход куда-нибудь, ну или грунтовые воды. Что уж там, даже сам грунт неплохо было бы обнаружить. Нашли пару спусков вниз, но там ничего интересного, в основном, пустая территория, лишенная удобств.

— Ты слышишь? — повторила она, и в ее голосе появилось что-то детское, испуганное. — Она там. Я знаю.

— Хорошо, — ничего не было хорошо уже очень давно. — Я схожу. Проверю.

Я не пошел. Я боялся оставить ее одну. Я боялся, что вернусь, а ее уже не будет. И еще я боялся, что внизу ничего нет, и тогда она умрет с этой последней надеждой, которую я у нее заберу.

На сорок шестой день она перестала шептать.

Лежала тихо, с открытыми глазами, и дышала так редко, что я проверял, жива ли она. Пальцем у горла, как учили в Рое искать пульс. Он был, слабый, едва различимый, но был.

В тот день Марк сказал, что мы должны что-то решить.

— Если мы не найдем воду в ближайшие дни, — сказал он, глядя на неподвижную Риту, — следующим буду я. Потом ты. Потом Шон. Су Ли держится дольше всех, но и она не вечна. Что там у Киры и Ромы я вообще боюсь представить.

— Заткнись, — только и смог выдавить из себя я. Марк... был человеком дела, но сейчас это не могло бы нам помочь. Да ничего не могло.

— Я просто говорю факты.

— Факты — это то, что она еще жива. А ты сидишь и рассуждаешь, кто следующий.

Марк замолчал. Он был прав, но я не хотел тогда слышать правду, никто не хотел. Мне была нужна надежда, что все еще можно исправить, что мы не умрем здесь, как… как погибли все жившие здесь люди.