Ким Тёрн – Второй Шанс (страница 3)

– Эй, не спишь? – слышит он мягкий голос сестры.

Повернув голову, он наблюдает как Мия проскальзывает в узкую щель двери и приближается к нему с пакетом в руках.

– Принесла тебе мандарины, – она выдавливает из себя вымученную улыбку.

– Спасибо, – отвечает ей Рейн, чувствуя, как внутри нарастает ярость. – С радостью бы их поел, если бы мог пошевелить руками.

Плечи сестры опускаются от его слов, но синеволосая никогда не славилась покладистым нравом. Поэтому упрямый блеск возвращается в её глаза. Она достаёт из пакета первый фрукт, ловко счищает с него кожуру яркими ногтями и, не церемонясь, бросает её прямо на кафельный пол, от которого отчётливо отдаёт хлоркой.

– На, – протягивает она первую дольку ко рту брата.

Но тот лишь упрямо поджимает губы.

– Я не маленький, чтобы есть из рук, – шепчет он, потому что голос ещё до конца не восстановился.

– Сейчас ты капризничаешь именно как маленький. – Мия продолжает держать кусочек фрукта перед его лицом.

Яркий, свежий цитрусовый аромат тянет к себе, но Рейн отворачивает голову к окну, стараясь хоть как-то дистанцироваться.

Да, врач предупреждал, что для восстановления нужно время. Но прошло уже пять дней с момента, как он впервые очнулся. А всё, что он сейчас может – шевелить головой и еле-еле пошевелить парой пальцев на руках. Даже речь даётся с трудом. За каждое произнесённое слово приходится ещё побороться с самим собой. И каждый раз, когда он пытается говорить, из тела утекают не только слова, но и последние остатки сил, оставляя после себя пустоту и болезненный утомляющий холод.

– Эштон звонил, – подаёт голос Мия, жуя дольку мандарина. – Спрашивал, как ты, нужно ли тебе что-нибудь.

– Ничего, – огрызается брат.

– Я ему так и сказала.

Вести разговор дальше нет ни малейшего желания.

– Бриэль тоже за тебя переживает… – не унимается Мия.

– Она переживает за Эштона, – выплёвывает он.

– Ладно, поняла, – наконец сдаётся сестра. – Не хочешь разговаривать, не будем. Посижу тут просто. Но не жалуйся, если к концу моего визита мандаринов не останется. Мне же надо чем-то занять себя, пока ты вредничаешь.

Внутри смешались ярость и ненависть к себе. Рейн терпеть не может жалость в свой адрес, а сейчас именно её и ощущает в каждом взгляде, в каждом осторожном движении рядом с ним. От этого становится только хуже.

Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и без него догадывается, как убого выглядит. Волосы наверняка отросли и спутались, торчат как попало во все стороны давно не мытыми колтунами. Тело потеряло прежнюю подтянутую форму, кожа стала бледной, почти прозрачной, просвечивая линии оливковых вен. И мысль об этом давит не меньше, чем собственная беспомощность.

В попытке понять, насколько у него отросла борода, он старается поднести руку к лицу. Кисть не шевелится. Лишь указательный палец дёргается, будто в спазме, жалко и бессильно.

Гнев закипает и бежит по венам. Раньше он бы сразу выплеснул дурное настроение: пошёл бы и поколотил грушу, в крайнем случае разбил бы что‑нибудь в своей комнате. Дал выход тому, что рвёт изнутри. А теперь он заперт в собственном теле. Даже голос не слушается, чтобы вырваться наружу громким криком отчаяния.

– Уйди, – обращается он к сестре.

– А?

– Уйди. Сейчас же.

– Рейн, – усмехается та, чем сильнее провоцирует злого парня.

– Вон! – кричит он на сестру без капли сожаления.

Заметив, что с лица девушки исчезла привычная весёлость, а глаза начинают блестеть от накативших слёз, Рейн снова отворачивается, словно боится поймать её взгляд.

Он молча слушает, как сестра медленно удаляется в сторону двери. Каждый звук её шагов отдаётся в груди, и оставляет после себя пустоту, которую ничто не может заполнить.

– Загляну к тебе завтра, – говорит она на прощание, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.

По палате разносится глухой, сиплый рык. Всё, на что сейчас хватает его сил. Только облегчения это не приносит.

– Тупой придурок, – ругает сам себя, зажмурившись.

Он даже не помнит, что случилось. Единственное, что отпечаталось в памяти из последних событий, – как он завалился в бар и напился до мутной, вязкой тьмы. Дальше – тьма.

По словам родителей, он тогда с кем-то сильно подрался. Из-за своего пьяного состояния не смог держать удар и упал, ударившись затылком о бетонную ступень. А после его, вроде как, избили уже лежачего.

И вот результат – кома и временный паралич. А ещё компрессия позвонков, полученная во время драки, из‑за которой его попытки заново научиться ходить станут ещё сложнее и болезненнее.

Он цепляется за мимолётную мысль: а нужно ли ему вообще это восстановление? Для чего снова собирать себя по осколкам, если внутри пусто. Разве что ради родных, чтобы не стать им обузой до конца жизни. Родителей когда‑нибудь не станет, и беспомощный брат перейдёт «по наследству» младшей сестре. Эта мысль – мерзкая и унизительная.

Но даже эта мотивация сейчас кажется слишком слабой, чтобы действительно взять себя в руки и начать бороться.

– Отличные результаты, спортивное прошлое даёт о себе знать, – заключает врач после очередного осмотра.

Спортивное прошлое…

Эта фраза режет слух.

– Когда меня выпишут? – сухо интересуется Рейн, поднимая с тумбочки стакан с водой дрожащей рукой.

– Пока рано об этом говорить. – Врач записывает что-то на бумажном бланке и вешает его на крючок у подножья кровати. – Будем дальше наблюдать за вашей реабилитацией.

Мужчина в белом халате поправляет очки на носу – из‑за них глаза выглядят до смешного огромными. Он хлопает Рейна по плечу, будто подбадривая, и уходит, оставляя пациента одного в тишине палаты.

Под кожей зудит желание дотянуться до бланка и прочитать, что же там написано. Узнать наверняка. Но Рейн понимает, что сейчас это всё ещё невозможно, как ни старайся.

Может, врач и прав. Прошла неделя, и Рейн постепенно учится заново контролировать своё тело. Он уже может присесть на кровати, руки стали лучше слушаться импульсов мозга. Теперь хотя бы не приходится есть с чужих рук или звать на помощь каждый раз, когда во рту пересыхает.

Только вот ноги никак не откликаются. Рейн чувствует прикосновения, ощущает, как медперсонал сгибает их в коленях во время зарядки, как меняется положение тела. Но сам он не может пошевелить даже пальцем, будто между желанием и действием возникла непреодолимая пропасть.

Ни подойти к окну, чтобы самому увидеть, как за окном вдруг снова пошёл снег, хотя на календаре уже почти конец марта. Ни сходить в душ. Даже мочиться приходится через катетер.

Унизительно. Впрочем, как и всё его существование сейчас.

Хотя Мия и обещала прийти на следующий день после последнего визита, на пороге его палаты она больше не появилась.

В груди колет от мысли, что он тогда сильно обидел её. Родители твердят, что ей просто не здоровится. Но он им не верит. Зная сестру, Рейну ясно: ту не остановит даже апокалипсис, если она действительно чего‑то хочет. И если она не пришла, значит, не хочет.

Мысли переключаются на старшего брата. Мия вроде говорила, что Эштон интересовался его самочувствием, но наверняка тот и не помнит. Память продолжает играть с ним в свои странные игры: то вырывает важные моменты, оставляя кучу вопросов, то подбрасывает болезненные воспоминания, будто специально, чтобы снова заставить внутренности сжиматься.

Нахождение в больничных стенах давит. Лишний раз служит напоминанием, что Рейн теперь заперт. Тут и в своём собственном теле.

Ему пару раз предлагали вывезти его на свежий воздух, но от одного вида инвалидного кресла, ярость нарастала с такой силой, что пульс зашкаливал, а в глазах лопались сосуды.

Больше не предлагают. Чтобы не обременять его дурными мыслями и не мешать организму восстанавливаться в спокойствии, как они выразились.

От больничной еды тошнит. Он бы и рад попросить кого‑нибудь из знакомых привезти жирный, сочный бургер и чего‑нибудь горячительного, но телефона нет. Да и смысл.

Хотя кого бы он вообще попросил? В последнее время его единственным верным другом был Лиам. И именно ему Рейн безжалостно воткнул нож в спину.

Он до сих пор отчётливо помнит гнев в глазах друга, когда тот узнал правду. Помнит каждый удар по лицу. Помнит, как начал захлёбываться собственной кровью, стекающей по носоглотке, тёплой и липкой. Эти воспоминания всплывают слишком чётко, будто память решила сохранить именно это, выкинув всё остальное.

Он тогда не дал отпор. Не потому, что не мог, а потому что считал, что так будет правильно. Принял всё как неизбежное наказание.

И именно тогда открыл для себя нечто новое: физическая боль, пусть и ненадолго, но способна заглушить хаос в голове. Загнать его вглубь, дать короткую передышку.

И Рейн стал пользоваться этим открытием. Одновременно ненавидел себя за то, до чего докатился, и ловил это краткое, стыдное облегчение от забытия, зная, что расплата всё равно придёт.

– Можно войти? – раздаётся женский голос.

Рейн поворачивает голову на звук и теряет дар речи.

На пороге стоит Хлоя и смотрит на него своими глазами цвета ясного неба, которые он может разглядеть даже с того расстояния. Она не делает ни шага вперёд, только смиренно ждёт разрешения, будто боится нарушить какой-то невидимый порядок.

Рейн щурится, всматривается в неё. Как всегда – безупречно красивая. Даже под слоями одежды невозможно не заметить стройную фигуру. Светлые волосы блестят от растаявших на них капелек снежинок, играя на свету, словно маленькие кристаллы, и на мгновение отвлекают от всей тяжести больничных стен.