Ким Тёрн – Второй Шанс (страница 2)

«Где я?» – проносится первая мысль, короткая и пустая, которая остаётся без ответа.

Он не в силах открыть глаза полностью и осмотреться, поэтому просто замирает и прислушивается. Вместо привычного грохота посуды с кухни и визгов Мии слышится только чужой гомон голосов где-то за стеной и назойливое, ритмичное пиканье возле левого уха. Оно бьёт по нервам, как капли воды, падающие слишком часто и до раздражения монотонно.

Рейн пытается повернуть голову и в тот же миг его накрывает холодный ужас. Шея не откликается. Он дёргается сильнее, потом пробует ущипнуть себя, проверить, что всё это не сон, но руки не слушаются. Тело словно больше не принадлежит ему.

Писк сбоку становится частым, почти истеричным. В помещение тут же вбегают люди. Кто-то суетится вокруг, шаги мелькают совсем рядом, кто-то наклоняется и светит фонариком прямо Рейну в глаза, вызывая раздражение и злость. Слабую, беспомощную, потому что даже отвернуться он не может.

– Где… – хрипит он, но дальше голос не идёт.

В горле появляется режущая боль, от которой хочется выть.

– Мистер Мейсон, успокойтесь, – кто-то кладёт руку ему на плечо. – Вы в больнице.

Голос едва доходит до восприятия Рейна, словно пробивается сквозь толстый слой ваты. Он снова пытается пошевелиться – безрезультатно. Снаружи с ним ничего не происходит. Тело лежит тихо и неподвижно. И только внутри расползается паника, от которой сердце колотится с бешеной скоростью, будто пытается вырваться из груди.

В руку вонзается игла. Острая, неприятная боль вспыхивает на секунду, а следом по вене разливается что-то холодное и чужое.

Мысли тут же начинают путаться, расплываться, цепляться друг за друга. Веки тяжелеют, тянут вниз, сопротивляться становится бессмысленно.

«Хоть что-то чувствую», – мелькает в голове почти с облегчением перед тем, как Рейн окончательно проваливается в сон.

– Рейн, – мягкий голос матери заставляет парня распахнуть глаза.

– М…а… – пытается выдавить из себя он, но безуспешно.

– Тише, сынок. Всё в порядке… теперь всё в порядке…

Рита нежно улыбается, не сводя глаз с сына, в которых Рейн замечает слёзы.

– Мы скучали по тебе, – женщина проводит тёплой ладонью по его волосам.

Рейн не оставляет попыток заговорить, но у него не получается. Во рту стоит такая сухость, что язык прилип к нёбу.

– Воды… – через силу шепчет он.

Рита тут же подскакивает на месте, поворачивается, и Рейн слышит звук наливающейся воды.

– Вот, – она осторожно протягивает соломинку ко рту сына.

Рейн захватывает её губами и делает первый прохладный глоток. На секунду становится легче – горло перестаёт жечь, во рту появляется вкус воды, почти знакомый. Но стоит ей дойти до желудка, как его резко стягивает острыми спазмами.

Первый инстинкт – согнуться, схватиться за живот, переждать боль. Тело дёргается изнутри, но снаружи остаётся неподвижным. Мышцы так и отказываются отзываться на команды мозга, оставляя его один на один с этой адской болью.

– Я позову врача, – заметив состояние Рейна, Рита бросается к выходу из палаты.

«Вот бы меня снова усыпили, а проснувшись, это оказалось лишь страшным сном…»

Но мечтам не суждено было сбыться. Врач, зайдя в палату вместе с обеспокоенной матерью, лишь снова осматривает пациента – спокойно, отстранённо, как вещь, с которой уже всё давно ясно. Его взгляд скользит по показателям, по лицу Рейна, не задерживаясь ни на чём надолго.

– Вам нужно поберечь силы, не пытаться двигаться или разговаривать. Через пару дней, можно будет попробовать, – всё, что заключает врач перед тем, как снова оставить их с Ритой вдвоём.

Сквозь мутное зрение Рейн находит взглядом маму и непонимающе хмурит брови, пытаясь выцепить в её лице хоть какое-то объяснение.

Сев на край больничной койки, женщина берёт его руку в свою. Он чувствует это едва-едва – слабое, размытое тепло. Но даже так это уже больше, чем ничего.

– Ты был в коме три месяца… – Другой рукой она стирает с щёк дорожки слёз. – Никто не мог сказать нам точно, когда ты придёшь в себя. Но мы верили, дорогой. Верили, что ты справишься.

Услышанное не сразу оседает в сознании. Рейн напрягается, пытаясь переварить слова матери, но они всё время путаются, ускользают, словно их кто-то нарочно переставляет местами.

Блуждая в лабиринте собственного разума, он хватается за воспоминания, стараясь удержать хоть что-то настоящее. Память ему не отшибло. Он помнит родителей, сестру и брата… Брат переехал в другой город с девушкой, которой Рейн причинил ужасную боль несколько лет назад. Он прекрасно помнит, как пытался заглушить эту душевную боль физической, когда Эштон уехал, будто синяки и ссадины могли хоть на время заставить замолчать то, что рвало изнутри.

Но воспоминания плывут. Они всплывают бессвязными обрывками, не складываясь в цельную картину и так и не давая ответа на главный вопрос – как он здесь оказался.

От перегрузки мыслями силы снова уходят. Голова становится тяжёлой, свинцовой, мысли вязнут. Рейн прикрывает глаза, просто чтобы передохнуть. И сам того не заметив, снова проваливается в сон.

– Ну наконец-то! – слышится голос сестры, и Рейн тут же находит глазами её синюю голову. – В этот раз опять меня не узнаешь?

– Мия! – где-то на фоне возмущается Рита. – Он не виноват, что ещё не может сконцентрироваться.

– Он не виноват? – Рейн плохо различает их силуэты, но даже по тону сестры понимает, что та злится. – Только он и виноват! Это он вёл себя, как идиот! По своей вине попал в эту дурацкую ситуацию! И это из-за него мы все три месяца только и делали, что рыдали над его кроватью! А теперь он, видите ли, не помнит нас! Ещё и проспал целых три дня рождения! Папин, Эша и даже свой!

– Мия… – голос Риты слышится усталым.

Рейн шире распахивает глаза и уставляется на сестру.

– Я… помню… – выдавливает из себя единственные слова.

Мия на мгновение цепенеет, словно не до конца верит в происходящее. Затем её плечи начинают подрагивать от тихих, сдержанных всхлипов. В три шага она оказывается возле брата и прислоняет лоб к его груди, пряча лицо и цепляясь за него так, будто боится, что он снова забудется.

– Ты меня так напугал, – слышится её приглушённый голос.

Рейн уже собирается поднять руку, чтобы погладить сестру по голове и утешить её, но тут же натыкается на реальность. Мысль обрывается на полпути. Он вспоминает, что всё ещё не может пошевелить телом.

– Как себя чувствует пациент? – Дверь распахивается, и в палате раздаётся незнакомый мужской голос.

– Только что проснулся, – отвечает Рита.

Мужчина в белом халате заглядывает парню в лицо, потом медленно проводит руками по конечностям, будто проверяя, откликается ли тело на прикосновение. Спустя пять минут этого странного, почти механического ритуала, он снова склоняется над Рейном и всматривается в его глаза, словно пытается найти там хоть что-то живое.

– Мистер Мейсон, послушайте меня внимательно, – говорит врач спокойно, почти сухо. – Вы были в коме три месяца.

Он делает паузу, давая словам улечься.

– После драки у вас была тяжёлая черепно-мозговая травма и сильный удар по позвоночнику. Произошёл отёк. Мозг и спинной мозг просто не справлялись с нагрузкой.

Рейн снова пытается пошевелиться – безрезультатно.

– Я… не чувствую тело, – хрипит он.

Врач кивает, будто ожидал этого.

– Это связано с отёком спинного мозга. Он не повреждён. Не разорван. И это хорошая новость. Плохая – сейчас нервные сигналы проходят плохо. Поэтому вы временно не можете ходить.

– Временно? – выдыхает он.

– Да, – отвечает врач сдержанно. – Будет долгая реабилитация. Сначала вы научитесь сидеть. Потом стоять. Потом делать шаги. Это займёт время и будет неприятно. Иногда – больно.

Он чуть наклоняется ближе.

– Мы не даём гарантий по срокам. Но шансы на восстановление есть. И они хорошие, если вы будете работать.

Никаких утешений. Никаких обещаний.

– Сейчас главное – вы живы, – добавляет он. – И в сознании. Остальное – вопрос вашего упорства.

Глава 2

Даже спустя три дня память продолжает подводить. Какие-то определённые моменты всплывают краткими вспышками, но тут же ускользают, оставляя пустоту и странное ощущение потерянного времени.

Все твердят, что он был без сознания три месяца. Казалось бы, не такой уж большой срок. Но по ощущениям он будто пропустил несколько долгих лет жизни, словно кто-то вырезал кусок его собственной истории.

Смотреть на родителей – больно. И отец, и мать кажутся старше, чем на самом деле: кожа бледная, щеки впалые, глаза красные, с виднеющимися отёками. Всегда жизнерадостная Рита вдруг превратилась в бледную тень самой себя. Даже с лица Мии исчезла вечная улыбка, оставив лишь тихое, напряжённое ожидание, которое давит на Рейна сильнее любого времени, что он провёл в бессознательном состоянии.

И от осознания того, что это случилось с родными из-за него, на душе становится невыносимо паршиво. Тяжелее, чем когда впервые всплыла правда о его причастности к той аварии, когда он сам страдал, но хотя бы понимал, за что.

Что это – бумеранг? Причинил боль другому, и получай её сам? Только Рейн бы отдал всё, чтобы эта боль осталась на нём одном, не касалась родных, которые ни в чём не виноваты. Под рёбрами сжимается, сдавливая грудную клетку, а чувство вины давит сильнее любого физического страдания.