Ким Нам – Прожить жизнь заново. Все, что я хотела бы сказать себе в прошлом (страница 24)
Отношение к старению
Эта история случилась с моей подругой, когда ей было 40 лет. Если кто-нибудь спрашивал её: «Сколько вам исполнилось?», ей почему-то тяжело было произнести «40».
Вплоть до 39 лет она считала, что ей «за 30», и так она успокаивала себя, пока цифра не стала круглой. Казалось бы, разница с тридцатью девятью была всего в год, но, несмотря на это, моя подруга вдруг стала ощущать себя очень старой.
Слушая её рассказ, я пыталась вспомнить, каково мне самой было в этом возрасте. Выходило, что я не испытывала ничего особенного. Да, силы мои были уже не те, что прежде, и у меня начали появляться седые волосы, но в целом я принимала всё как должное. Правильнее сказать, что я, конечно, замечала изменения, которые происходили во мне, но была настолько занята, что делала вид, как будто ничего не происходит.
Мне кажется, что сорокалетним вообще приходится как-то особенно нелегко – по той, собственно, причине, что раньше 40 лет были серединой жизни, после которой наступала старость. Однако в наше время, когда продолжительность жизни составляет уже около ста лет[27], 40 лет означают, что осталось жить ещё что-то около шестидесяти. Так что если вы было хотели что-либо начать, а потом откладывали, потому что вроде как уже поздно, то сорок лет – это отличный возраст. У вас ещё полно времени.
К тому же мы, в сущности, всегда одни и те же. Наш дух бодр, наше сердце молодо, и нам кажется, что мы ещё на многое способны; вот только тело теперь частенько подаёт нам сигналы, мол, не сегодня. Седые волосы, морщинки, упадок сил и старческая дальнозоркость – вот мои спутники в 40 лет.
Самоубеждение в стиле «Молодость – она в душе, а не в теле» не работает, как ты себя ни гипнотизируй. Если в 40 выпить столько же алкоголя, сколько в 20, то ещё сутки потом будешь маяться от похмелья. Кофе мы тоже раньше пили несколько чашек в день, а теперь одна чашка вечером отбивает всякий сон. Ночной перекус ложится в желудке камнем и заставляет до утра ворочаться.
Мы понимаем, что с нами что-то физически не так, пугаемся этого и бежим к врачу. Расчехляем свою медицинскую страховку. Всё болит, тело не функционирует как надо, и, глядя на это, мы в какой-то момент вдруг понимаем: это старение. Вот поэтому-то 40 лет – это грустно. Ведь теперь мы с каждым днём понемногу теряем собственную молодость.
Старение – процесс постепенного осознания, что мы теряем, одну за другой, все те вещи, которые считали своими; всё то, что всегда было при нас. А теперь мы вынуждены наблюдать, как исчезают наши стройная талия, темперамент, дух авантюризма и острое зрение. Детские мечты – объехать весь мир или прочитать все книги на свете, почувствовав дыхание старости, увядают, словно цветы. Амбициозные стремления нашей молодости – прекратить все на свете войны, изобрести лекарство от всех болезней – встречаясь с реальностью, лопаются, словно мыльные пузыри.
В какой-то момент мы обнаруживаем, что напуганы. Страх неизвестности обволакивает нас, словно туман, и заставляет дрожать; мы начинаем чувствовать, что в жизни больше не осталось ничего стабильного, ничего безопасного. Нам кажется, пошатнулись самые основы мироздания, и мы цепенеем от страха при мысли о том, сколько уже потеряли. Некоторые наши друзья к 40 годам уже прогорели, потеряв бизнес, кто-то завёл роман на стороне или развёлся, и один – два человека из нашего круга оказываются неизлечимо больны.
К тому же в этом возрасте мы встречаемся с необходимостью выпустить наших детей из гнезда. Они оставляют нас позади и сами начинают управлять своей жизнью. Раньше мы были главными в семье, а теперь больше никто не прибежит к нам со словами: «Надо спросить маму (или папу)». И дом оказывается в буквальном смысле пуст. А затем мы и вовсе становимся бабушками или дедушками.
Одновременно с этим наши родители, когда-то великие и могучие, становятся теперь слабыми и старыми, зависят от нас финансово и психологически. От этого возникает ощущение, что нас вновь затянуло в их жизнь, хотя мы вроде бы уже давно живём отдельно. Более того, заботясь о стареющих, слабеющих родителях, мы вдруг встречаемся с чувствами, которые давным-давно бессознательно в себе подавили. Раздражение, осуждение, печаль и вина, которые мы испытывали по отношению к нашим родителям, перекрывают нашу любовь к ним и снова делают нам больно.
Психоаналитик Карл Густав Юнг говорил: «В 40 лет человек переживает потрясение», имея в виду, что человек оказывается дезориентирован так, словно вся его жизнь перевернулась. Почему же? В книге Джорджа Джеймса Холлиса «Перевал в середине пути»[28] говорится, что в период первого взросления, то есть с 12 до 40 лет, мы социализируемся в семье и обществе, как чьи-то дети, затем как чьи-то родители, начальники и так далее. Это всё не жизнь, а нечто близкое к жизни: результат установок, говорящих нам, что жить следует так, а не иначе, и выбирать в ней только определённые вещи. Получается, что по мере взросления мы шаг за шагом отдаляемся от себя настоящих.
Затем, в 40 лет, мы перелистываем страницу в книге жизни, на которой был записан каждый прожитый нами час, и оглядываемся назад, на тот путь, которым так старательно шли всё это время. Даже если на этом пути нам всё удавалось, то к сорока годам у нас всё равно нет полной уверенности в том, кто мы такие и чем хотим заниматься. Мы начинаем сомневаться: в этой жизни, что даётся мне лишь раз, имело ли вообще какую-то ценность всё, чего я достиг?
Мы по-прежнему многого хотим, по-прежнему стремимся ко многим вещам; вот только с течением времени спектр того, что нам доступно, неуклонно сокращается. Наша молодость миновала, и теперь, перед тем, как идти вперёд, настаёт время остановиться на минутку – и оплакать всё, что мы потеряли.
Таким образом, перед лицом кризиса среднего возраста мы получаем шанс провести переоценку наших ценностей. Шанс встретиться с настоящим собой, задать себе вопрос: кем же я буду, если отброшу все мои социальные маски и привычные роли?
Тем не менее большинство людей оказывается не в силах принять потери, вызванные старением. Они противятся тому, что жизнь конечна, а смерть неизбежна и многого уже не вернёшь, и со всей доступной им яростью сражаются с подступающими годами.
Поэтому-то некоторые люди крепко упираются каблуками в землю и отрицают любые изменения. Кое-кто ещё и отчаянно пытается вернуть ушедшую молодость. Порою человек тратит на отрицание собственного возраста куда больше сил, чем на построение новых планов.
Те, кто так упорно отрицает изменения, показывают себя зацикленными на собственных силах и отрицающими время и реальность. Они требуют беспрекословного послушания, а молодым коллегам советуют знать своё место. Такие люди подобны могучему дубу, что стоит неколебимо даже в ураган. Однако стоит случиться небольшому изменению в их состоянии, браке или на работе, как этот могучий дуб… ломается.
Люди, мечтающие о возвращении молодости, стремятся вернуться в прошлое. Для этого они пытаются обратиться к тому, чем владели в прошлом и что любили раньше. Они мечутся, поворачиваясь спиной к своим супругам, с которыми прожили много лет, и находят себе кого-нибудь помоложе; или же падают в пучину кратковременной, подобной лесному пожару, страсти. Иногда они спешат в клиники пластической хирургии и делают уколы ботокса, чтобы избавиться от морщин; но вместо того, чтобы получить гладкую кожу и молодость, они просто теряют собственное лицо.
С одной стороны, это неплохо – когда человек, старея, занят не столько выращиванием внутренней зрелости, сколько активной жизнью, стремясь совершить всё, что не успел сделать раньше. С другой стороны, если перегнуть палку, цена такой активности будет слишком высока. Ведь человек вынужден столкнуться с горькой иронией жизни: отрицая собственное старение, он в конечном счёте будет изничтожать самого себя.
Очень тяжело смиряться с потерями, вызванными старением. Но, если цепляться за то, чего уже не вернёшь, можно потерять ещё больше. Например, оставшееся время, которое обязательно нужно провести со смыслом, или близких людей, которых можно было бы любить ещё сильнее. Да что там: цепляясь за прошлое, мы рискуем потерять самих себя.
Почему нам обязательно нужно иногда ничего не делать
Профессора Рю Бун Сун, ставшую первопроходцем танцевальной терапии в нашей стране, я впервые повстречала в Корейской ассоциации клинического искусства. С тех пор минуло уже 32 года. Несмотря на разницу в возрасте в четыре года, мы с профессором Рю стали друзьями на всю жизнь и вместе прошли через очень многое, хотя нынче нам уже удаётся разве что созвониться.
И в наших разговорах мы чаще всего просили друг друга хоть немного отдохнуть.
– Обязательно отдохните сегодня, доктор!
– И вы тоже, профессор! Постарайтесь не перенапрягаться!
Несмотря на то что мы обе очень много работали, я заболела Паркинсоном, а она – нет. Может, это потому, что она всё время танцевала, а я нет? Я высказала это предположение в качестве шутки, когда выступала на международной конференции, посвящённой танцевальной терапии. Однако, как говорится, в каждой шутке есть доля правды, так что и эти мои слова оказались до некоторой степени фактом. Ведь определённо, просто работать или же работать, танцуя, – это совсем не одно и то же: отдых и развлечение полезны нам, будто витамины.