Кейт Левит-Вейт – Тишина и Пламя (страница 2)
Но ее губы уже нашли мои в темноте.
И все. Все мои шутки, вся ирония, весь контроль – все это накрылось медным тазом. Ее поцелуй был жадным, властным. Ее язык тут же полез в рот, ее руки впились в волосы, откидывая голову назад. Мозг орал: «Стоп!», но тело уже взбунтовалось, отвечая той же дикой силой.
Ее пальцы расстегнули джинсы. Я резко выдохнул, упираясь лбом в шкафчик. Темнота. Холод раковины. Ее запах. Ее зубы. Мысли – каша. Я подхватил ее, посадил на край раковины, с грохотом отправив что-то пластмассовое в нокдаун.
Ее ноги обвились вокруг талии, притягивая с такой силой, что дыхание перехватило. В полной тьме обострялось все: ткань топа, упругость бедер, холодок металлического кольца на губе. Я вошел в нее. Она резко вскрикнула, и этот звук, приглушенный музыкой, добил окончательно. Ее ногты впились в спину.
Она двигалась резко, без ритма, повинуясь только инстинкту. Темно. Горячо. Тесно. Сейчас. Я пытался сбавить темп, но она сама задавала эту бешеную скорость. Дыхание в ухе срывалось на хрип.
– Молчишь? – прошептал я, прижимая ее к холодному зеркалу. Губы скользнули по ее шее. – А где та самая наглая чика, что смотрела на меня как на добычу?
В ответ она глубже впилась зубами в плечо. Боль, острая и сладкая, пронзила меня. Контроль испарился. Все сжалось, а потом взорвалось ослепительной волной. Я кончил с глухим стоном, проваливаясь в пустоту.
Ее тело тоже напряглось и обмякло.
Тишина. Только тяжелое дыхание и далекий грохот басов. Я стоял, опираясь на раковину, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось в горле.
Она сползла вниз. Я услышал, как она поправляет одежду. Легкое движение, и ее губы на мгновение коснулись щеки.
– Пока, басист, – прошептала она.
Дверь открылась и закрылась. На мгновение ворвалась полоса света и ударная волна музыки, а потом снова – тьма.
Я остался один. Прислонившись к раковине, я пытался отдышаться. В нос ударил густой запах – ее духов, пота, секса. Я провел рукой по лицу. Что это было?
Когда пульс успокоился, я нащупал ручку и вышел. Свет в коридоре резанул глаза. Я огляделся и рванул обратно в зал, глаза лихорадочно выискивали в толпе блондинку с синими кончиками.
– Эй! – я хватал людей. – Девушку не видели? Блондинка, волосы с синим, пирсинг!
В ответ – пустые взгляды, покачивание головами. Никто не знал. Никто не видел.
Она испарилась. Словно ее и не было. Словно галлюцинация.
Я стоял посреди безумного веселья, и на меня накатила оглушающая тишина. Весь кайф от концерта, вся эйфория – все это перечеркнуло одно слепое, анонимное пятно во тьме.
– А вот и наш рукоблуд! – рядом возник Дэн, а с ним и Алекс. – Мы уж думали, ты там руки отмывал до костей! Или все-таки решил принять ванну с пеной?
Я медленно повернулся к ним. Должно быть, я выглядел как призрак, потому что ухмылка с лица Дэна мгновенно сползла.
– Кев, с тобой все норм? – спросил Алекс, внимательно глядя на меня.
Я провел рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями. Как это описать? Привет, пацаны, я только что трахнул призрак в темной ванной. Звучало как отмазка психа.
– Да я… – я сглотнул и попытался натянуть обратно маску пофигиста, но вышло криво. – Вы мне не поверите.
Дэн поднял брови.—Попробуй. После трех лет в одной группе мы слышали от тебя всякое.
Я покачал головой, глядя в пустоту, где она стояла.—Не в этот раз. – Я глубоко вздохнул. – Поверьте, вы не захотите это слушать. И точно не поверите.
Я прошел мимо них, оставив их в полном недоумении. Эйфория вечера была безнадежно похерена. Вернее, не похерена – перерождена. Переплавилась во что-то тревожное, необъяснимое. Что-то, что теперь сидело глубоко внутри холодным, тяжелым камнем и шептало, что игра началась. А я не знал правил.
Глава 2: Призрак в неоне
Две чёртовы недели. Четырнадцать дней, заражённых одним и тем же навязчивым воспоминанием, которое впилось в сознание как заноза. Оно всплывало в самый неожиданный момент, и каждый раз тело реагировало предательски: в горле пересыхало, а ладони становились влажными, будто я снова ощущал на коже холодную эмаль раковины.
Лето в городе было жарким и душным, но для нас, студентов на каникулах, это означало только одно – свободу. Свободу от пар, от дедлайнов, от всего, что мешало заниматься настоящим делом – музыкой. Но в этом году эта свобода оказалась отравленной.
Этот город был слишком мал и тесен для таких призраков. Я вырос здесь, и за все свои двадцать лет я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Не с такими скоростными, дикими связями, которые прожигают память, оставляя после себя настырный привкус джина с тоником и тревоги.
И этот привкус… он не просто жег. Он вдохновлял. В голове застряла одна мерзкая, ползучая бас-линия. Она начиналась с ровного, как сердцебиение, бита, а потом срывалась в хаотичный, яростный диссонанс, чтобы к концу снова попытаться найти ритм, но уже надломленный, неуверенный. Идеальное звуковое сопровождение к тому, чтобы трахнуть незнакомку в темноте. Я записал её на диктофон, боясь забыть.
Единственным спасением был ледяной душ. Я стоял под струями, почти обжигающими кожу, и пытался смыть с себя призрачные касания.
За ужином в нашей забегаловке «У Джо» я решил объявить о своём решении. Дэн закидывал чизбургер, Алекс разбирал круассан на салфетке.—Кстати, я нашёл подработку, – бросил я, крутя стакан с айс-кофе. – Ночные смены на заправке «Квик Фьюел».
Дэн подавился и закашлялся.—Что? Ты серьёзно? Ночные смены летом? Кев, ты с ума сошел! У нас же каникулы! Можно просто тусить и играть!
– Всё продумал, – солгал я. – Буду спать днём. А насчёт музыки… – я кивнул на телефон, где была та самая запись, – как раз появилось новое вдохновение. Нужно записывать, пока не ушло.
Алекс поднял на меня глаза.—Ночью? По двенадцать часов летом? Это же адский график. И к странным личностям, которые ночью шляются по заправкам.
– Может, среди них будет моя муза, – пошутил я, но шутка вышла плоской.
– Это из-за той цыпочки с вечеринки? – въедливо спросил Дэн, наконец откашлявшись. – Не нашел – и решил всё лето просидеть на заправке?
Я замолчал, и моё молчание стало лучшим ответом.
После кафе мы пошли на репетицию. Летний гараж был раскалённой духовкой, но мы привыкли. Я выложился на все сто, вложив в игру всю свою странную, накопленную за две недели энергию. Когда мы закончили, Алекс, снимая гитару, тихо сказал:—В игре появилось что-то новое. Более… резкое. И это не только из-за девушки, да?
Я лишь покачал головой, не в силах объяснить. По дороге домой, когда Дэн уже свернул к своему дому, Алекс спросил прямо:—Кев, это всё из-за той истории в ванной?
Я сглотнул, глядя на раскалённый асфальт под ногами.—Не знаю, Алекс. Просто… после этого всё какое-то не такое. Будто я играл по одним правилам, а оказалось, что они не работают. И теперь я не знаю, какие работают.
– Бегство – не решение, – тихо сказал он. – Особенно на заправку в три часа ночи посреди лета.
– А что тогда решение? – спросил я, и в моём голосе прозвучала неподдельная усталость.
Алекс лишь похлопал меня по плечу.—Не знаю, чувак. Но если найдешь – расскажешь. Держись.
– Пока, – кивнул я. – До завтра.
Вечером, перед первой сменой, я приехал на заправку на закате. Неоновая вывеска «Квик Фьюел» мигала, как надломленный нерв. Мой сменщик, уставший парень лет двадцати пяти, с глазами, в которых читалась полная безысходность, бросил мне ключи.—Удачи, новичок. Летом ночи хоть и короче, но клиентов больше – все по поездкам да вечеринкам. Главное – не засыпай.
Он ушёл, и я остался один в стеклянной будке кассира. Я осмотрелся: бесконечные стеллажи с чипсами, гул холодильников, мертвый взгляд камер наблюдения. Я включил в наушниках ту самую, новую, мрачную музыку, пытаясь заглушить внутренний шум. Эта стеклянная коробка под мигающим неоном стала физическим воплощением моего побега. Холодным, одиноким и невероятно далёким от бас-гитары и летней свободы.
На следующее утро, вернувшись после смены с пустой головой и кислым привкусом кофе во рту, я решил, что с меня хватит. Хватит этих мыслей по кругу. Нужно заняться чем-то реальным, осязаемым. Я начал разбирать залежи старого хлама в своей комнате. Выуживая из-под кровати коробку, я наткнулся на другую, поменьше, аккуратно заклеенную скотчем.
Сердце почему-то екнуло. Я знал, что в ней. Открыв её, я увидел пачку писем. Бумажных, настоящих. Конверты с марками, затертые на сгибах, пахнущие пылью и чем-то неуловимо сладким.
Скайлар.
Моя первая и, казалось бы, единственная чистая любовь. Та, с которой я никогда не встречался вживую, но чей голос в аудиозвонках был мне роднее любого другого звука. Мы могли говорить часами, и именно с ней мы когда-то, смеясь, пытались через статические помехи записать нашу общую песню – «Бумажные самолётики».
Я перечитал несколько отрывков. Детское письмо, где она каллиграфическим почерком выводила: «Сегодня видела радугу. Хочу научиться на ней играть, как на гитаре». Письмо постарше, где мы спорили о лучшем альбоме The Cure. И последнее, обрывочное, отправленное два года назад, за три месяца до её восемнадцатилетия: «Папа… у нас серьёзные проблемы. Кажется, нам придётся… в общем, напишу позже. Обещай, что как нам исполнится 18, мы обязательно встретимся?»