Кэтти Бом – Из искры разгорится пламя. Том 1 (страница 5)

– Тебе бы практиковаться побольше, а не нападать исподтишка. Ещё раз сорвёшь мне тренировку, – устало выдохнул Фэн Ся, помогая брату подняться, – целым не оставлю.

Фэн Су слишком уж статно для потерпевшего поражение отряхнулся и поправил растрепавшийся пучок медных волос.

– Будь у тебя в руках меч, – сказал он, указав остриём собственного в нагрудные пластины Фэн Ся, – я бы тебя достал.

– И именно поэтому я предпочитаю копьё. Чтобы легко отмахиваться от всяких назойливых мух. Кстати, ты уже дал имя своему мечу? Почему бы тебе так его и не назвать – Назойливая муха? Как тебе, а?

Фэн Су задохнулся от возмущения. Лицо его запылало гневным румянцем, воздух со свистом вышел из лёгких. Пусть ему не доставало практики в технике владения холодным оружием, за такое он был готов сойтись и в кулачном бою.

Фэн Ся не перестал смеяться даже когда его сшибли с ног одним мощным ударом головой в грудь. Песчаное облако взметнулось в воздух, скрывая в пыли сцепленные в клубок тела. Это совсем не походило на серьёзное сражение – так неумелые котята шипят и царапаются, пытаясь схватить друг друга за загривки. Они катались по земле, даже не нанося ударов. Лишь неудачно пытались скрутить друг другу руки – Фэн Су был меньше и проворнее, но Фэн Ся старше и сильнее. И хотя его замечание было возмутительно оскорбительным, оба понимали, что оно не было ничем, кроме шутки.

В конце концов, они были просто подростками. Совершенствующимися. Но подростками.

Наречение меча – не такая уж простая задача. Особенно, когда нужно соблюсти определенные ритуалы. В случае рода Фэн, дать имя своему оружию можно было лишь окропив его кровью нечисти и закалив в жарком пламени. Когда отец поручил Фэн Су избавиться от лисьего логова, он сразу понял, что лучшая возможность может представиться ещё очень нескоро. Поэтому, конечно, он ей воспользовался.

– Чтобы ты знал, – запыхавшись, начал он, когда их бессмысленная возня исчерпала себя, – я дал имя своему мечу. И, надеюсь, тебе будет стыдно за свои слова, когда ты его услышишь.

В борьбе они откатились к самому краю тренировочной площадки, где так кстати росло раскидистое персиковое дерево, тень которого давала такую блаженную прохладу. Привалившись спинами к шершавому стволу, они улыбались, восстанавливая сбитое дыхание.

– Удиви меня, Су-эр.

Фэн Су мягко провёл пальцами по резьбе на ножнах и посмотрел брату прямо в глаза. Фэн Ся едва ли когда-нибудь раньше видел в его взгляде столько непреклонной решимости.

– Цзинь Хуа.

Фэн Ся показалось, что внутри него лопнула натянутая струна и ударила прямо в сердце, разрубив его пополам.

– Отец будет в ярости.

Фэн Су беззаботно пожал плечами. Фэн У всегда считал его слишком несносным и своенравным для того, на кого возложено так много обязательств. К слову, он никогда не стремился облегчить ему задачу.

– Он скорее откусит себе язык, чем отдаст приказ выковать это имя на мече своего наследника.

– Ся-гэ, – мягко заговорил Фэн Су, – это моё духовное оружие и решение тоже только моё. И я действительно хочу, чтобы мой меч носил имя того…учти, я скажу это только один раз, не надейся на такие откровения в будущем. Того, кем я восхищаюсь и на кого хотел бы быть похожим. Ты ведь лучше меня во всём – дальновиднее; оружием владеешь лучше; солдаты тебя уважают. Не соверши твоя мать…того, что совершила, на моём месте был бы ты. На нём и должен быть ты.

Фэн Ся посмотрел на брата с удивлением. Таких серьёзных слов он не слышал от него ни разу. Они оба были ещё совсем юнцами, но Фэн Су полностью оправдывал статус младшего – вспыльчивый, резкий и категоричный, он не любил и не хотел признавать слабостей и, уж тем более, делиться с кем-то переживаниями. Хотя груз невероятной ответственности от пророчества Цин Юань витал над ним грозовой тучей. По правде сказать, в этот момент Фэн Ся устыдился, что в глубине души всегда испытывал радость от того, что ему никогда не придётся оказаться на месте собственного младшего брата.

– Правителю ведь не обязательно самому возглавлять войско. Мне не нужно твоё место. Меня вполне устроит роль твоего клинка. Будешь отдавать приказы, а я рубить головы – в целом, это мне по душе.

Фэн Су усмехнулся, пихнув его локтем в бок.

– Звучишь пугающе.

– Запомни это. Тот, кто не страшится своего меча, не имеет права владеть им.

Фэн Су скривился. В силу возраста он не был любителем высокопарных изречений, а потому поспешил сменить тему.

– Слышал, что отец повелел отправить того зверёныша в гарем?

– Как уж не слышать. Твоя мать в ярости. Интересно, что её так разозлило? То, что отец фактически взял нового потенциального наложника или, что это опять Цин Юань постаралась?

При упоминании заклинательницы на лице Фэн Су отразилось такое отвращение, будто его заставили разом съесть целый котелок пресной рисовой каши. Его ненависть к ней, к пророчеству и способу его исполнения поднимали в душе Фэн Су бурю неконтролируемой тьмы, что звериными когтями терзала его сердце и разум. Он постарался успокоиться, устремив взгляд в безоблачное небо.

– Отец не стар и не будет, когда этот демонёнок повзрослеет. Лисью природу в карман не спрячешь, уже сейчас он довольно смазлив. Я могу это признать, как бы он ни был мне противен. Положение моей матери во дворце с каждым годом не становится крепче. Любое новое увлечение отца для неё – кинжал в сердце. Жаль, что он никогда не полюбит её как твою.

Фэн Ся не был с этим согласен. Он не знал своей матери, но довольно неплохо знал отца. Фэн У хоть и не был человеком, открыто показывающим чувства, не производил впечатление того, кто вообще может любить. Иначе, смог бы он согласиться принести собственного сына в жертву ради исполнения пусть и многообещающего, но довольно сомнительного пророчества? Мать Фэн Ся была кочевницей, дикаркой, по мнению остальных южан. Фэн Ся ничего не смыслил в любви, но даже он понимал, что совершённое его отцом нельзя назвать этим словом.

– Он убил её. И весь её род. А потом и остальных кочевников просто из прихоти. О какой любви ты говоришь?

Фэн Су подставил ладонь, поймав бледный лепесток персикового цветка, и медленно растёр его пальцами.

– Но на тебя его рука не поднялась.

Цикады смолкли.

День медленно ускользал песком сквозь пальцы.

На другом конце тренировочной площадки показалась размытая жарким маревом статная фигура. Ю Линг, определённо, устроит им взбучку за безделье.

И Фэн Ся, к своему облегчению и стыду, будет ему благодарен.

Глава 5. Прямые, как меч брови, горящие как звёзды глаза

Павильоны гарема на закате выглядели сказочно. Бай Лао не смог сдержать восторженного вздоха, засмотревшись на острые красные крыши, верхушками утопающие в густых облаках. Мягкое золотое свечение бумажных фонариков стелилось по земле, и песок искрился алмазной крошкой. Территория была огромной – для Бай Лао, привыкшего к крохотной деревушке из нескольких домов, это стало немного пугающим. Сможет ли он вообще здесь ориентироваться?

Цин Юань неспешно вела его за руку, иногда поправляя выбивающиеся из короткого хвостика непослушные пряди тёмных волос. Вкус её горького жасминового чая ещё чувствовался на языке. Бай Лао боялся. Казалось, выдохни он посильнее, и вместе с воздухом из лёгких вылетит душа. Ему так не хотелось отпускать руку единственного человека, что оказался добр к нему с самого начала. Но их прогулка, пусть и неторопливая, не могла продолжаться вечно.

– Здесь мы расстанемся, – сказала она, остановившись напротив круглой дверной арки из красного дерева. С двух сторон неподвижно стояли стражники в шлемах с кисточками из конского волоса. Кивнув Цин Юань, один из них поспешил скрыться в глубине павильона. – Тебя заберёт один из гаремных евнухов. Они иногда пугают своей молчаливостью, но ты быстро привыкнешь. Жизнь в гареме красива, но не сказочна. Просто не задавай лишних вопросов.

Она ещё раз заправила ему за ухо прядь волос и ушла – плавно, как пенная морская волна отступает от берега.

У Бай Лао не было проблем с болтливостью. В родной деревне общались с ним неохотно, бывало за несколько дней ему и пары слов не доводилось сказать. Но здесь, где всё такое чуждое, где сам он чужой, казалось, любое его слово окажется лишним.

Гаремный евнух оказался мужчиной средних лет, чуть полноватым, с начисто выбритой головой. Одет он был в тяжёлый чёрный халат с широкими рукавами, расшитыми золотыми виноградными лозами. Маленькие глаза смотрели проницательно, но будто вовсе не выражали эмоций. Как и подобает гаремному служащему, он был безлик и невозмутим как стоячая вода в илистом озере.

Внутреннее убранство гарема пестрело оттенками красного и золотого; от лёгкого сквозняка едва заметно колыхались шелка, расшитые парящими фениксами и цветущими орхидеями. Мягкий переливчатый звук бисерных занавесей играл успокаивающую мелодию, подхваченную звонким девичьим смехом. В воздухе плыл аромат благовоний, тонкий и сладкий, он словно оседал на коже тончайшей плёнкой.

Бай Лао не знал, куда его вели, и спросить не решался. Ему казалось каким-то странным и неестественным, что проходя витыми коридорами, им не встретилась ни одна наложница или служанка – лишь голоса звучали за закрытыми дверьми. Хотя, честно признаться, Бай Лао и не был готов так скоро почувствовать на себе все их взгляды.