Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 9)
В этот вечер я читаю несколько страниц любимейшей книги детства, «Дети из Грин-Ноу» Люси М. Бостон. Среди всей этой какофонии я вдруг понимаю, что мне нужна страшилка с привидениями – тихая, с тщательно проработанными деталями, вызывающая скорее двойственное ощущение, как всякий переходный период. Как и во многих романах середины века, действие этой книги начинается на пороге рождественских каникул. Мальчик Толли сидит в поезде: он возвращается из закрытой школы в родительский дом. Его родители сейчас в Бирме, поэтому он временно живет у своей прапрабабушки Линнет Олдноу – женщины порясающей доброты и очарования. Поначалу этот дом кажется Толли одиноким, но вскоре он понимает, что в нем живут дети, с которыми можно поиграть, пусть даже изредка. Призраки прошлого Толли и Олдноу.
Грин-Ноу теперь кажется неким вневременным пространством, где сливаются воедино эпохи; место средоточия древних кельтов, куда с легкостью могут прийти из другого мира в наш. Вскоре Толли справляется с древними злыми духами с помощью других детей, а заодно выучивает их любимые песни и играет в их игрушки. Некоторые предметы в доме – маленькая эбонитовая мышка, пара фарфоровых собачек – олицетворяют коллективный творческий проект нескольких поколений детей, живших в Грин-Ноу.
– А мышка пищала у тебя под подушкой? А фарфоровые собачки лаяли? – спрашивает миссис Олдноу, когда Толли просыпается в первое утро.
Но больше всего при чтении «Детей из Грин-Ноу» меня поразил отрывок в самом конце книги. Должно быть, своим детским взглядом я его и вовсе не заметила. В канун Рождества Толли и его прапрабабушка вместе наряжают елку, а потом слышат треск – с лестницы падает детская кроватка. Вскоре раздается женский голос, поющий колыбельную:
Толли спрашивает, кто это поет и почему бабушка плачет. Та отвечает, что голос этот такой древний, что она и сама не знает, кому принадлежит: «Он так прекрасен, но звучит уже столько лет. Я и сама не знаю, почему в нем столько печали, но иногда слышу его».
Не понимая, о чем это она, Толли подхватывает песню, «а ребенок, родившийся четыреста лет назад, засыпает». Как вышло, что мы сумели сохранить всю боль от потери, печаль и тоску в детских книгах, но забыли сочувствовать и сопереживать самим себе?
Пусть призраки и в самом деле стали частью разношерстной компании хеллоуинских страшилок, наша любовь к историям о них выдает гораздо более хрупкое желание: оставить свой след в этой жизни, а не исчезнуть раз и навсегда.
Вот почему мы так много говорим о собственном наследии для мира, большом или малом, представленном в денежном выражении или в форме репутации, – о чем-то, что не даст людям забыть о нас. И в то же время в историях о призраках прослеживается и еще одна важная мысль: мы надеемся, что смерть не обернется для нас забвением. Надеемся, что мы, живые, не утратим смысла жизни, который на время теряем с уходом близких и родных.
Моя бабушка умерла совершенно неожиданно, когда мне было семнадцать. Теперь я понимаю, что довольно странно говорить подобное о человеке, который задувал свечи на праздничном торте в честь своего восьмидесятого юбилея на больничной койке. Но тогда это была моя первая встреча со смертью, и для меня она стала неожиданной. По собственной наивности я надеялась, что бабушка поправится и вернется домой.
Нас объединял общий интерес к историям о призраках, хотя теперь я понимаю, что по-настоящему страсть к ним проснулась во мне уже после ее смерти. При всей своей прагматичности я понимала, что в вопросе о привидениях для меня не все до конца ясно. Я была уверена: если кто и может явиться на зов медиума во время спиритического сеанса – так это она. Словами не передать мое разочарование, когда бабушка так и не появилась у моей постели посреди ночи, излучая ауру умиротворения и утешения. С другой стороны, в этом-то и заключается горе – когда чувствуешь, что уже не сможешь в последний раз коснуться, поговорить и все уладить. Особенно остро я ощущала такое в первый год, хотя по-настоящему это чувство так меня и не отпустило. Есть вещи, которые мне хотелось бы сказать теперь и которые я не думала, что смогу сказать в семнадцать лет. То, что я знаю теперь и чего не знала тогда.
Хеллоуин уже больше не день памяти, но он по-прежнему отражает наше желание и стремление хоть на миг переступить незримую черту.
Это миг, когда стоишь между страхом и радостью, когда изо всех сил желаешь, чтобы невидимая завеса, разделяющая мир мертвых и живых, хоть на миг приподнялась. Но самое главное – это время, когда мы приглашаем зиму в наш дом, раскрываем двери навстречу темной поре, напоминая себе о том, что будущее наше покрыто мраком.
Думаю, нам, взрослым, надо бы научиться отмечать этот момент. но не обязательно тиражировать новомодные традиции. Быть может, следует обратиться к обрядам Самайна: кострам, жертвоприношениям старым богам, гаданию и прорицанию. Может быть, тогда нам откроется портал в другой мир.
Ноябрь
Метаморфоза
Даже воздух – другой. Рано утром я открываю заднюю дверь, и в кухню врывается холодный, трескучий и свежий, как мята, ветер. Изо рта выплывают облачка белого пара. Зимой преображается даже обычная, повседневная жизнь. Все вокруг искрится и сверкает, и даже крышки от мусорных баков и асфальтированные дорожки приобретают гламурный блеск. Мороз рисует причудливые узоры на крыше машины, а вода в канавах уже подернулась ледяной коркой.
Мои кошки достали из гардероба свои зимние шубки. Лулу, черная с белым, к лету становится бурой, как мармит, но с наступлением холодов приобретает сочный, черный как сажа оттенок. Хайди, трехцветного черепахового окраса, меняет золотистую летнюю шкурку на плюшево-бархатную, имбирно-рыжую. Обе они внезапно возникают на пороге дома, хотя все лето нас игнорировали, ночи напролет пропадая в поисках приключений. Теперь же, как и мы, они ищут лишь тепла и мягких подушек.
Меняюсь и я сама. Мои ноги, целый день укутанные в носки, из летнего золотистого становятся белыми, выступившие на солнце веснушки бледнеют. Кожа на икрах и коленях сохнет, а в лицо приходится каждое утро втирать увлажняющий крем. Без солнца волосы темнеют, вокруг ногтей образуются заусенцы. Даже кожа лица у меня становится желтовато-бледной, лишь щеки горят огнем – следствие прибрежных ветров. С другой стороны, зима – это не то время, когда следует выставлять себя напоказ.
Зимой мне нравится именно эта отстраненность от всех и вся, малолюдность даже в дневные часы, когда можно спокойно сесть и потягивать что-нибудь в тусклых лучах низко висящего солнца, разглядывая собственную тень, растянувшуюся у ног.
С течением года я постепенно привыкла к боли. Несколько недель приема антибиотиков – и голова моя прояснилась. Я послушно пью обезболивающие, чтобы преодолеть самую тяжкую стадию. Я снова начинаю ненадолго выходить из дома. В это время года мне вновь кажется, что пляж только для меня: ведь можно пройти километры песчаной косы, не встретив на своем пути ни души. Кажется, никто так не наслаждается холодом и ветром, как я. Зима – лучшее время для прогулок; главное – привыкнуть к легкой боли в ушах и некоторому количеству грязи. Больше всего я люблю самые холодные дни, когда земля замерзает и хрустит под ногами. От этого я чувствую удовлетворение. Морозный иней на каждой травинке и краешках листьев. Все вокруг словно покрыто изысканной паутиной.
Я иду по берегу реки Стаур в Сэндвиче, мимо домиков, к морю. Стебли тростника высохли, приобретя золотисто-бежевый оттенок, меж голых ветвей деревьев порхает ярко-зеленый дятел. Я замечаю, что черноголовые чайки уже сменили оперение на зимнее. Птенцы, для которых эта зима первая в их жизни, из бурых стали серыми. Взрослые особи белыми пятнами проплывают в небе; темные перья на голове к зиме побледнели, лишь на висках осталось немного черноты, издали напоминающей комические уши. Вода в реке поднимается выше обычного, болото постепенно переходит в мелкое серебристое море. Кроншнепы перебрались в густые заросли вдоль тропинки. Вот я прохожу мимо них, и они, высыпав из кустов, начинают недовольно свиристеть. Тут есть и фазаны, и даже один сапсан, затравленный воронами. Даже зимой, со всеми ее приятными и неприятными переменами, жизнь бьет ключом.
Трансформация и есть работа зимы.
В кельтской мифологии божественная колдунья Калех на Самайн принимает человеческое обличье, чтобы править зимними месяцами, и приносит с собой ветры и стужу. Под ее поступью меняется сама земля: там, где она бросила камни из своей корзины, выросли горы Шотландии, где ударила молотом – простерлись долины. Одним ударом посоха колдунья сковывает льдом всю землю. При этом Калех считается праматерью всех богов, холодной, грубой силой, породившей все живое. Она царствует до самого прихода мая, а затем обращается в камень, уступая свое место Бригид. По некоторым версиям, Калех и Бригид – две ипостаси одной и той же богини: юность и живость лета и мудрость и старость зимы.
В древнем фольклоре Калех часто представляет собой циклическую метафору жизни, в рамках которой весенняя энергия и сила приходят вновь и вновь, восполненные за период зимней спячки. Но мы отвыкли от подобного образа мыслей. Гораздо привычнее нам линейная структура жизни, долгий путь от рождения к смерти с постепенным накапливанием силы – лишь затем, чтобы в конце концов лишиться ее целиком, медленно утрачивая красоту юности. Но подобный подход жесток и лжив по своей сути. Жизнь подобна тропе, петляющей меж деревьев. Пора цветения сменяется осенью, когда облетают листья и обнажаются голые ветви. Но дайте срок – и ветви вновь набухнут почками.