Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 10)

Я вспоминаю историю, которую рассказала мне моя подруга Шелли: однажды она на целый год выпала из реальной жизни. Когда ей было всего восемнадцать, Шелли подхватила бактериальный менингит и впала в кому. Очнувшись спустя три дня, она оказалась совершенно беспомощной – не могла ни встать с больничной койки, ни даже самостоятельно жевать. Но за эти переходные часы произошло нечто странное, что помогло ей пережить последующие месяцы восстановления. Она погрузилась в невероятный сон, где будто бы провалилась в кромешную тьму, но вдруг услышала таинственное пение. Оно помогло ей воспарить ввысь, подняться на вершину утеса и там, в повозке, дождаться помощи. Шелли вернулась к жизни с полным осознанием того, что отличается от всех своих сверстников: она больше не боялась смерти, теперь смерть казалась ей совершенно безопасным и даже доброкачественным процессом.

Она ощутила в себе новую решимость и целеустремленность, которые, в свою очередь, происходили от осознания мимолетности жизни.

Это знание позволило ей отбросить прежние предрассудки и убеждения и вступить в новую пору с новым мироощущением. Теперь всякий раз, как я затрагиваю эту тему (а делаю я это часто), чувствую, что Шелли вплотную соприкоснулась с пониманием естественного жизненного цикла, как мало кто из живущих. Она знает, что такое сбросить старую шкуру и отрастить новую.

Листопад, как правило, происходит между осенью и зимой и является частью непрерывного процесса роста, созревания и обновления. Весной и летом клетки листьев полны хлорофилла, ярко-зеленого вещества, поглощающего солнечный свет и служащего своего рода топливом для процесса, который преобразует углекислый газ и воду в крахмал и сахар, необходимые для роста деревьев. Но к концу лета дни становятся короче, температура понижается, и лиственные деревья перестают получать достаточное количество питательных веществ. В отсутствие солнечного света становится все труднее поддерживать рост. Уровень хлорофилла падает, и на листьях проступают другие краски, всегда присутствующие в них, но в летнюю пору невидимые из-за избытка зеленого пигмента. Они окрашиваются желтым и рыжим – эти цвета получаются из каротина и ксантофила. Есть и другие химические процессы, дающие, например, красный пигмент антоцианин. У каждого вида деревьев свои пропорции, свой набор пигментов, и оттого листья у них могут быть желтыми, оранжевыми и коричневыми, а иногда – алыми или сиреневыми.

Но пока это происходит, слои клеток, присутствующие между стеблем и веткой, ослабевают, что и приводит к листопаду. Постепенно лист перестает получать необходимую влагу, отчего высыхает, приобретая коричневатый оттенок, и почти всегда опадает либо под собственным весом, либо под действием холодных дождей и ветров. В течение нескольких часов дерево вырабатывает вещества, способные залечить рану, образовавшуюся на месте опавшего листа, и защитить себя от излишнего испарения влаги, инфекции или нашествия паразитов.

В момент листопада почки, из которых по весне проклюнутся новые листочки, уже формируются на ветвях и только ждут своего часа. У большинства деревьев почки образуются поздним летом, а когда опадают осенние листья, становятся видны под защитным слоем чешуек. Мы едва замечаем их, потому что сами деревья кажутся нам безжизненными скелетами, замершими в ожидании солнца. Но приглядитесь – и вы увидите, что у всех деревьев есть почки, от когтистых на буке до черных на ясене. У некоторых деревьев к зиме появляются сережки – вроде кислотно-зеленых «хвостиков» орешины и пушистых комочков ивы. Ветер и насекомые переносят с них пыльцу, готовясь к новому году.

Дерево ждет. У него все готово. Опавшие листья гниют на земле, корни перегоняют вверх излишнюю зимнюю влагу, служа прочным якорем во время сезонных бурь. Зрелые шишки и орехи – источник пищи в голодное время для мышей и белок, в коре залегают в спячку насекомые, и ею же лакомятся зимой олени. Дереву рано умирать – напротив, в нем жизнь и душа леса. Оно просто тихо ждет своего часа. Весной оно не оживает, а лишь одевается новой листвой, готовясь в очередной раз встретиться с миром.

В суровую зимнюю пору появляются краски, которых не встретишь в другое время года. Однажды я наблюдала за лисой, ступающей по морозному полю, – ее рыжая шубка переливалась в солнечных лучах. Теперь, оказавшись в зимнем лесу, я вдруг погрузилась в буйство красного: насыщенные, блестящие листья папоротника, сухие и переплетенные между собой, словно кружево; и темно-малиновые ежевичные листья, еще не облетевшие с кустов; и последние ягоды жимолости; и оранжевые плоды шиповника. Тут и омела, символ Рождества; и ярко-желтый можжевельник на вересковой пустоши, сияющий до самого наступления весны; и величественные кроны вечнозеленых растений; и клубок зеленых листьев, незаметно лежащий на земле.

Жизнь не прекращается даже зимой, и произошедшие в эту пору перемены послужат фундаментом к новым свершениям.

В больнице зима ощущается по-особенному. Дженни Диски хорошо передала это ощущение в своей книге «Skating to Antarctica» («В Антарктиду на коньках»): это стерильно-белое пространство, помогающее соблюсти необходимую дисциплину и обрести душевный покой и утешение, порой одновременно; чувство полного личного обнуления. Это храм особого вида веры – еще уцелевшей веры в то, что есть высшая сила, способная дать ответы на все вопросы, уберечь нас от бурь. Я представляю, как Шелли в своей палате выздоравливала после менингита, и не могу отделаться от ассоциации с книгой о божьих коровках из своего детства, на страницах которой были изображены веселые медсестры в накрахмаленных белых халатиках и счастливые пациенты в полосатых пижамах, заботливо укрытые одеялами. Полы выскоблены до блеска так, что издалека похожи на реку, и стойкий запах дезинфицирующего средства. В больничных палатах мы чувствуем себя по-другому, добровольно становясь послушными, пассивными, беспомощными. Мы легко подчиняемся иерархии, которой противились бы в любой другой ситуации. Мы готовы пройти любую трансформацию, которой требуют от нас стены этого учреждения. Мы не станем скандалить. Будем вести себя хорошо. Сделаем все, что скажут.

Упорядоченный мир больниц помогает нам сформировать собственную зону листопада, с постепенным ороговением отживших клеток, с готовностью отказаться от прежних обязанностей и ожиданий.

За последние несколько недель мне хватило этого сполна. В поисках источника боли в области живота я прошла бесчисленное количество обследований, где нужно было то поститься, то пить жуткие дозы слабительных; процедуры эти были болезненными и унизительными. Врачи намекали, что мне следует готовиться к худшему. Не знаю, что страшнее: диагноз, подразумевающий угрозу для жизни, или вероятность того, что меня выпишут абсолютно здоровой и сгорающей от стыда за собственное симулянтство.

В конце концов я оказываюсь перед медсестрой, которая заявляет, что у меня кишечник как у семидесятилетней старухи, абсолютно наплевавшей на себя. Во мне будто бы угнездился целый лабиринт спазмов и воспалений с синдромом недостаточного всасывания. Довольно странный диагноз: вроде бы не все так плохо, как я боялась, но жизнь моя все равно не будет прежней. Уже нельзя будет просто встать и уйти – нужно периодически возвращаться для повторного обследования, тщательно следить за собой и находиться под постоянным контролем врачей. Я возражаю: ведь я очень внимательно отношусь к тому, что ем, готовлю все сама и выпиваю за день несколько литров воды. Разумеется, я не упоминаю ночные мартини и обеды в общепите в результате спонтанных встреч с друзьями, или съеденное за рулем по пути домой. Я теперь другая. Я хочу, чтобы мне позволили купаться в лучах славы своего выздоровления, а не топтаться на пороге.

Меня отправляют к диетологу, который вручает перечень из нескольких простых правил питания. Подобный поворот мне не очень-то по душе. Мне предстоит провести «всего» неделю на диете с низким содержанием клетчатки, и мне каким-то образом удается убедить врача в том, что я никогда не слышала о белых углеводах и не могу прожить и дня без чечевицы и капусты. «Это ведь всего на несколько дней, – озадаченно говорит диетолог. – Это не навсегда».

Так и есть. Я и сама удивляюсь, как быстро проходят эти дни, и должна признать, что провела их не без некоторого удовольствия. Три дня я ем рис с яйцом и спагетти с маслом, тосты из белого хлеба и сандвичи с мармитом[18] и беконом. Это самая странная диета из всех, что я когда-либо пробовала, и я испытываю одновременно чувство вины и блаженства, о котором забыла за эти несколько месяцев. Эффект практически мгновенный: у меня появляется странное ощущение, что я готова вновь распрямиться и наконец в состоянии переваривать то, что ем; ко мне снова вернулись жизненные силы.

Быстрее, чем ожидала, я оказываюсь по ту сторону болезни: слегка потрепанная в сражении, немного голодная и чуточку мудрее, чем прежде. Я не безупречна. Я живу с ограничениями. Мне нужно меняться. Но теперь эти жертвы кажутся мне легкими, ведь я знаю, что получу взамен. Такое чувство, будто бы я сама сбросила листья – те остатки веры в собственную прочность и стойкость, сохранившиеся с юности, когда я была способна на все, могла выдержать любые испытания и дать сдачи.