Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 11)

Зима же требует осторожности, аккуратного распределения энергии и ресурсов, умения залечь в спячку и восстановить силы до прихода весны.

Оцепенение

Как бы я ни любила зимние прогулки на свежем воздухе, все же на закате уже возвращаюсь домой. С приходом ноября выходить на улицу затемно не хочется. Инстинкт велит мне по вечерам впадать в спячку. К тому же я терпеть не могу идти по темной улице, освещаемой одними только фонарями да светом из окон домов. Холод пробирается под пальто, просачиваясь через манжеты. Уже в четыре вечера улицы пусты, а в воздухе сыро – ему не хватает солнечной энергии. Приходится пропустить занятие по йоге и даже отказаться от того, чтобы выпить немного в компании друзей. Сама мысль о том, чтобы сесть за руль, вселяет ужас, ведь придется ехать по улицам в непроницаемой тьме, с нечеткими границами обочины; блики фар как светомузыка: то вспыхнут, то погаснут, то снова вспыхнут и опять погаснут. Уж лучше остаться дома.

А я и не прочь. Понимаю, что многие восприняли бы подобную необходимость как жуткое ограничение свободы, а мне вот дома вполне комфортно. Зима – это тихие домашние вечера при свете лампы, потрескивание поленьев в печи, аромат дерева. Когда кружишься в саду, подняв лицо вверх, чтобы в ночном небе увидеть звезды. Это закипающий чайник и горькое какао. Это тушеное мясо на косточке с плавающими облачками клецок. Это тихие посиделки за книжкой или приятным фильмом в свете сумерек. Это теплые носки и уютный кардиган.

Летом я сплю в среднем по шесть-семь часов, но зимой – все девять. Как только солнце садится, я начинаю подумывать о том, чтобы самой отправиться в постель. Привычка рано ложиться досталась мне в наследство по материнской линии; среди нас нет сов, хотя и жаворонками в полном смысле нас тоже не назвать… Всем нам нужно спать. За свою жизнь я не раз меняла отношение к этому аспекту: в детстве мне безумно нравилось, что бабушка с дедушкой ложились спать одновременно со мной. В юности это стало казаться мне до смешного скучным. С возрастом я начала все больше стесняться собственной потребности в продолжительном сне, мне казалось, что если буду спать не больше пяти часов ночью, то выиграю ценное время. Однако, став матерью, я излечилась от этой блажи. Кто-то извлекает пользу, лишая сам себя сна, но не я. Теперь-то я знаю, что поспав как следует, часов девять, я способна достигнуть гораздо большего, чем после короткой ночи. Сон – залог моего здоровья, мое блаженство и моя зависимость. Я глубоко убеждена в том, что мое решение не рожать второго ребенка основано прежде всего на желании как следует высыпаться.

А лучше всего спится зимой. Я люблю, чтобы в комнате было прохладно, а стеганое одеяло – теплым, чтобы можно было в него зарыться. В отличие от ужасных летних ночей, когда в комнате слишком душно и невозможно по-настоящему забыться, прохладный зимний ветер позволяет как следует выспаться и насладиться волшебными, сладкими снами.

Когда я просыпаюсь по ночам, темнота кажется более глубокой, бархатной, почти что бесконечной. Зима как будто сама зовет меня отдохнуть как следует, восстановить силы, уединиться и отгородиться от всех в одиночестве и покое.

Но в последние несколько недель мне пришлось прервать свою счастливую спячку. Я называю их «ужасная троица» – темные бессонные часы, когда разум внезапно включается посреди ночи и начинает работать на полную катушку. И происходит это всегда в три часа утра, когда слишком поздно, чтобы бодрствовать, но слишком рано, чтобы сдаться и начать новый день. И вот глубокой ночью, в кромешной тьме я начинаю представлять всякие ужасы и катастрофы.

Сегодня мне приснилось, будто бы меня погрузили в огромный грузовик и вот-вот подожгут. Это какая-то темная фантазия, настолько готичная по сути своей, что при одном воспоминании о ней мне становится смешно. Какая я все-таки глупая – вижу сны о всякой банальщине, а потом просыпаюсь с колотящимся сердцем и комом в горле. И при этом не могу снова заснуть. У этого клише есть одно весьма серьезное физическое последствие: я боюсь, что оно вновь повторится.

Без сна, я вжимаюсь плотнее в матрас, поворачиваюсь на бок, взбиваю подушки, потом делаю глоток воды из бутылки, стоящей сбоку от кровати. А ночь все тянется и тянется. Если бы за каждое мое беспокойство мне платили, я бы уже сделала карьеру. О чем же я тревожусь этими бесконечно долгими ночами? О деньгах. О смерти. О том, как бы не ошибиться. Это три всадника Апокалипсиса, возникающие на горизонте с заходом солнца. Я могу проснуться среди ночи от страха, что мой дом оказался на вершине утеса и вот-вот обрушится на скалы. От полного уничтожения меня отделяет лишь очередной конверт с заработной платой. У меня слишком много долгов. У меня ничего нет. Я владею слишком многим. Однажды потолок моей спальни обвалится под весом всего ненужного барахла, что я напихала на верхний этаж. Батареи по ночам издают какой-то странный звук – я больше чем уверена, что насос работает на последнем издыхании. Надо разбудить Х., пусть послушает, вдруг и он со мной согласится. Должно быть, пока мы лежим, где-то происходит утечка моноксида углерода. Так гибли целые семьи – тихо, во сне. После истории с аппендиксом Х. мне трудно избавиться от мысли, что однажды я могу потерять и его. Как внезапно все происходит. И что я буду делать тогда? Мне нечем похвастаться, за свои сорок с копейками у меня накопилась лишь стопка пыльных книг.

И все же я здесь, все ближе и ближе к краю пропасти, вот-вот избавлюсь от жизненной опоры в виде своей надежной работы. При свете солнца я отдаю себе полный отчет в том, насколько стресс повлиял на мое решение и медленно прокрался в мою семейную жизнь. Но это – днем, когда я ценю такие вещи, как спокойствие и свобода. В темноте же на меня накатывает приступ консерватизма, вызывающий несварение желудка. Надо завести сберегательный счет, где будет храниться моя годовая зарплата. Надо сделать человеческую страховку. Я же все промотала. Не знаю, что именно и когда, но презираю себя за это. Мне страшно оттого, насколько в моей жизни все непрочно. Я чувствую, как это непостоянство вгрызается зубами в мой кишечник. Я ничто. Я никто. Я проиграла.

Эго вспыхивает, как зажженная спичка: яркая, синяя, трепещущая. Я рада, что в такие минуты я одна – пусть себе горит.

Нужно уметь быть благодарными за одиночество в ночи, за одиночество зимой. Именно оно спасает нас от того, чтобы явить пробуждающемуся миру свою худшую сторону.

Я вновь поворачиваюсь и поправляю одеяло, делаю еще глоток воды. Два бокала виски, выпитые поздно и в состоянии отчаяния, стучат в висках. Надо было думать лучше, а я вечно лечу вперед и делаю только хуже. Теперь мне не уснуть. Не стоит и пытаться. Я слышу под одеялом, как колотится сердце, но легкие не наполняются воздухом. Я сажусь на краешке кровати и озябшими ногами нашариваю под ней тапочки. Протираю глаза, нащупываю очки и на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице, чтобы взять ноубук.

Хэйзел Райан открывает деревянный ящик и долго что-то ищет среди опилок и соломы.

– Да! – говорит она наконец. – Вот она!

Нащупав рукой, Хэйзел достает из коробки клубочек желтого меха размером с грецкий орех: соня в спячке. Зверек сжался в плотный круглый комок, подобрав лапки к животу, прижав уши и обернув хвост вокруг головы, словно старательно укладывая все на свои места. Хэйзел кладет соню в мою ладонь, и она перекатывается, словно камушек. Легче воздуха и удивительно прохладная, но в то же время мягкая и пушистая. Ошибки быть не может: она жива, просто спит крепким сном и проспит так до самой весны.

Из всех обитающих в Великобритании млекопитающих всего три вида впадают в спячку: ежи, летучие мыши и сони. Лягушки и барсуки лишь ненадолго, в самые холодные дни, погружаются в некое оцепенение, снижая температуру собственного тела, замедляя дыхание и сердцебиение, чтобы не тратить ценную энергию. Но настоящая спячка, когда понижение температуры и замедление естественных процессов занимают более длительный период и не являются реакцией на температуру окружающей среды или наличие пищи, происходит относительно редко. Сони не живут по жесткому графику: их спячка зависит от погоды. Ранней осенью они начинают накапливать жирок, отчего становятся мягкими и чуть влажными на ощупь. На шкурке сони даже остаются отпечатки пальцев, говорит Хэйзел, и все из-за этого подкожного жирка. Это источник энергии, к которому грызуны имеют непосредственный доступ и который обеспечивает их существование в течение долгих зимних месяцев. Вот почему начиная с сентября они вдоволь наедаются дарами леса – ежевикой, лесными орехами и каштанами, – стараясь удвоить массу тела, и в конце концов поправляются с 14 граммов до почти 50! Наращивать вес им приходится быстро, в день примерно по одному грамму. В период изобилия сони серьезно округляются. Когда же еды мало, они откладывают спячку до того момента, когда становятся достаточно толстенькими, чтобы пережить зиму. Как бы то ни было, им приходится серьезно готовиться к приходу холодов. У сонь очень высокое соотношение площади поверхности к объему. Это означает, что они могут быстро расходовать тепло.