Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 12)

В последние дни перед спячкой они обустраивают себе норку, таская плотные комочки мха, кору и листья. Летом зверьки живут на деревьях, но из-за больших колебаний температуры предпочитают на зиму перебираться ближе к земле и устраиваться меж корней. Сони стараются устроить свою норку так, чтобы в ней собиралась дождевая вода и роса, поддерживая в течение всего зимнего периода необходимый уровень влажности. Человеку подобные условия существования кажутся не очень уютными, но для сонь этот аспект является фундаментальным: из-за малого размера без постоянного источника влаги в течение зимней спячки они могут умереть от обезвоживания. Окончив все приготовления, они сворачиваются внутри своей норки в плотный комок и закупоривают вход.

– Если не можешь найти вход, – говорит Хэйзел, – значит, внутри соня.

Обычно грызуны спят поодиночке, но в ходе недавних радионаблюдений было обнаружено несколько совместных норок. Возможно, причиной тому – скудный выбор мест для спячки. Соня ищет идеальные условия для существования в зимний период и, если не находит достаточного пространства, может разделить свое гнездышко с другой соней – особенно часты подобные случаи в неволе.

Надежно устроившись в месте зимовки, соня снижает температуру тела до уровня окружающей среды, как правило в пределах +5 °C. Для оптимального существования в период спячки температура должна быть чуть выше обычной зимней стужи. Если же она превышает +6 °C, обмен веществ ускоряется, и сони начинают сжигать жир. При температуре ниже нуля им также приходится расходовать накопленный жир, чтобы не замерзнуть. Если температура будет правильной, зверек проспит с октября по май, постепенно замедляя обмен веществ, дыхание и подстраивая температуру собственного тела под окружающую среду. Так происходит вплоть до начала лета, когда снова появляются насекомые – еда для сонь. Но даже выйдя из спячки, грызуны могут вновь впасть в оцепенение, если не найдут достаточного количества пищи – например, в дождливую пору или в «голодные времена», когда нет привычных им лакомств. В спячке сони проводят гораздо больше времени, чем бодрствуя.

Я всегда представляла себе спячку как некий затяжной беспробудный сон, но, по словам Хэйзел, эти грызуны просыпаются примерно раз в десять дней, не покидая собственной норки, но ненадолго ускоряя метаболизм. Это нужно для того, чтобы выгнать из организма накопившиеся токсины, а заодно убедиться в том, что норке ничего не грозит и можно спать дальше.

Хэйзел – старший специалист по вопросам охраны окружающей среды благотворительной организации «Уайлдвуд Траст», и сони, за которыми она присматривает, частенько недоедают, готовясь к зиме. Нередко это те зверьки, которые остались без родителей или родились в неподходящее время года. Бывает и так, что их норки случайно раскапывают. В подобных условиях риск не пережить зимнюю спячку слишком велик, а потому их регулярно достают из уютных норок и взвешивают. Именно этот процесс я сейчас и наблюдаю. Мне бы очень хотелось помочь, но на самом деле я больше мешаю и создаю ненужную суету. Трудно представить себе более милое существо, чем соня, – такая маленькая, мягонькая, словно созданная для того, чтобы быть домашним любимцем. А между тем эти создания чрезвычайно уязвимы: в течение некоторого времени их популяция стремительно снижалась, и теперь они считаются вымирающим видом. Мир изменился, и перемены эти не пошли на пользу этим грызунам. Скачут туда-сюда времена года, сбивая с толку обитателей лесов и кустарников, лишая их необходимых запасов пищи. И все же при всей своей хрупкости в условиях современного, промышленно развитого мира они остаются эталоном неспешного, ленивого существования.

На часах четыре утра, а я принимаюсь за дело. Со стороны подобное поведение покажется безумием. Я же, устроившись поудобнее с чашечкой горячего чая, вижу в этом скорее путь к оздоровлению. Теперь, когда я встала и приняла вертикальное положение, мысли в голове уже не вьются бешеным вихрем, а тихо падают, как снег в звездную ночь. Все аккуратно ложится на свои места. Наведя порядок на столе и установив в нужное положение лампу, я иду за спичками и свечой. Теперь у меня два источника света: один – надежный и четкий, другой – мерцающий, колеблющийся. Я устраиваюсь между ними и открываю блокнот.

Надежность – это мертвое пространство, в нем нет места для роста, а постоянные колебания причиняют боль. Я рада, что нашла золотую середину между этими двумя полюсами.

Оставив все попытки вновь уснуть и решив воспользоваться этим внезапным приливом бодрости, я испытываю прилив любви к этому времени суток – «почти утру». Во всем доме я одна не сплю и потому могу сполна насладиться чашечкой чая в тишине. Это время, когда никто от тебя ничего не требует. Никто не ждет, что ты будешь проверять текстовые сообщения или электронную почту, даже лента соцсети молчит. В современном мире, где одиночество подчас превращается в непозволительную роскошь, именно в это время суток можно хоть ненадолго побыть наедине с собой. Даже кошки чувствуют, что еще рано просить, чтобы их покормили. Когда я прохожу мимо, они лениво поводят ушами и снова сворачиваются в клубочек.

В этот час вообще любая деятельность кажется странной. Я в основном читаю, доставая книги из стопки на тумбочке у своего кресла, выискивая в них любимые моменты. Могу прочесть всего одну главу или отрывок из нее или же пробежаться глазами по оглавлению в поисках ответа на вопрос, который тревожит меня в этот самый момент. Мне нравится расслабленное чтение. В такие редкие минуты я не бегу куда глаза глядят по страницам книг. Я возвращаюсь в давно любимые места, чтобы неспешно побродить, унять разбушевавшуюся внутри бурю сомнений и тревог, с головой уйти в эту сладостную игру. Говорят: танцуй так, будто тебя никто не видит. Думаю, это же можно сказать и о чтении.

Еще в такие предутренние часы хорошо писать. Слушать, как уютно шуршит ручка по бумаге, а страницы как по волшебству покрываются вереницами слов. Иногда письмо – это бег против течения твоего собственного разума, когда руки едва способны унять набегающую волну мыслей. Ночью я чувствую это особенно остро, ведь никто и ничто не отвлекает моего внимания.

В этом слегка еще сонном, чуть ошарашенном состоянии рушатся все барьеры, сковывающие мой просыпающийся разум.

Еще не отлетели сны, я ощущаю их как параллельное измерение. Но самое главное – еще дремлет мое рассудительное дневное «я», вечно командующее и властное. Без его всевидящего ока я гораздо лучше могу представить различные сценарии будущего и окунуться в них. Могу сознаться во всех своих грехах – бумага все стерпит.

Если в этом состоянии ночного бодрствования я чувствую себя вполне комфортно, быть может, это оттого, что когда-то подобный режим сна был естественным для человека, просто в последнее время о нем совсем забыли. Вот и историк А. Роджер Экерч в своей книге «На исходе дня. История ночи»[19] пишет о том, что до Промышленной революции считалось вполне нормальным разделять ночной сон на два отрезка: «первый», или «глубокий сон» (с вечера до раннего утра), и «второй», или «утренний сон» (который приходит на рассвете). В промежутке между ними был так называемый «час бодрствования», когда «семьи вставали, чтобы сходить в туалет, выкурить трубку и даже навестить соседей… Многие занимались любовью, молились и… размышляли о своих снах как источнике утешения и самоанализа». В интимном полумраке семьи и влюбленные вели глубокие, задушевные беседы, которым не было места в дневные часы.

Так жили люди, когда ночь была по-настоящему темной, бедные люди ложились спать рано, дабы не тратить понапрасну свечи, и даже богатым приходилось сокращать свои привычные повседневные дела и раньше отходить ко сну. Улицы освещались скудно, и единственным местом, где можно было ничего не бояться, был дом.

Подобный распорядок был настолько привычным и в то же время настолько сугубо личным, что о нем сохранилось мало письменных свидетельств. Экерч приводит множество примеров практики первого и второго сна из писем, дневников и произведений литературы, но этот древний обычай практически невидим глазу современника. В 1996 году Томас Вер и его коллеги провели исследование, в котором попытались воссоздать условия зимнего сна с доисторических времен. Они лишили участников эксперимента возможности пользоваться искусственным освещением в течение четырнадцати часов в сутки и проследили за их поведением. Через несколько недель участники выработали привычку подолгу лежать в постели без сна и засыпать примерно на четыре часа. Затем они просыпались, и в следующие два-три часа наступал так называемый период созерцания и отдыха, а за ним – еще одна порция четырехчасового сна, до утра. Любопытнее всего то, что, согласно наблюдениям Вера, полуночное бдение для участников эксперимента вовсе не было сопряжено с тревогой. Напротив, они были спокойны и рассудительны, а анализ крови показал у них повышенный уровень пролактина, гормона, стимулирующего выработку грудного молока у кормящих матерей. У большинства женщин и мужчин уровень пролактина низок, но у периода бодрствования, похоже, была своя «эндокринология», которую Вер сравнил с измененным сознанием сродни медитации.