Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 14)
В этом месте я чужая, сижу в уголке, в этом море шведских семей, и чувствую себя слишком англичанкой, слишком туристкой.
Знай я с самого начала, что здесь соберется столько разных поколений, прихватила бы с собой собственного ребенка – только бы слиться с окружающей обстановкой. Мы на ежегодной службе по случаю дня святой Люции, которая в последнее время приобрела такую популярность, что приуроченные к этому празднику мероприятия захватывают еще несколько дней в середине декабря. Я стараюсь не показывать слишком бурного восторга по поводу отдельных, наиболее экзотических для меня аспектов службы: рядов псалтирей под названием «псалмбокен» и моря светловолосых голов.
Люди, собравшиеся за стенами церкви, едят бутерброды. Даже в нефе аромат кардамона и корицы – этих основ шведской выпечки – поднимается, кажется, из самого подвала, а после службы нас ждет «фика» – кофе с булочками. Вот встает священник, окидывает собравшихся многозначительным взглядом, и по залу проносится «тс-с!». На какое-то мгновение наступает полнейшая тишина. Затем перед нами встает солидный мужчина и спрашивает сперва по-шведски, затем по-английски:
– Среди нас сегодня есть дети?
И снова становится шумно. В воздух взметаются руки. Он улыбается:
– Что ж, сейчас я постараюсь объяснить вам, зачем мы здесь сегодня собрались.
С этими словами он указывает на свечи на алтаре, потом зажигает свечу, которую держит в руке, и рассказывает тщательно выбеленную версию легенды о святой Люции, принесшей жертву во имя Господа. Но не ее мученичество составляет сегодня суть его проповеди; главное в ней – чтобы каждый из нас задумался о том, как сделать этот мир чуточку светлее.
– Каждый из нас – как зажженная свеча, – говорит он.
Потом мы поем два коротких гимна, я стараюсь петь вместе со всеми, чувствуя, что меня вот-вот рассекретят. От незнания шведского мой голос, кажется, выбивается из общего тона, хоть я и пою шепотом. К счастью, гимны короткие, а ритм простой, и вскоре мы вновь закрываем псалтири с нарастающим предвкушением чего-то нового.
Звонят церковные колокола, свет гаснет. «Люция!» – шепчут ребятишки. По залу снова проносится «тс-с!», пение стихает, лишь эхо повисает в темноте. Головы поворачиваются, и загорается целое море экранов телефонов – прихожане стараются запечатлеть удивительное зрелище. Вот в зал, пятясь и дирижируя, входит руководитель хора, а вслед за ней меж рядами проходит сама Люция. На ней венок из свечей – настоящих, ярко светящихся в темноте – и длинное белое платье с красным поясом, символом мученичества. За ней следует свита из четырнадцати человек, также в белых одеждах, но венки у них на головах лавровые, а свечи они держат в руках. Процессия выстраивается перед алтарем, продолжая петь: Stiger med tända ljus/Sankta Lucia, Sankta Lucia! («Озари мне путь в ночи, святая Люция!») Инструмент, на котором аккомпанируют хору, очень похож на роторный орган – и все же это не он.
Кажется, эта песня написана совсем по другому случаю. Не знаю, какой должна быть типично шведская музыка, что-то вроде «Аббы»? Но это не она – слишком богатый, почти оперный звук. Может быть, все дело в том, что это адаптированная народная песня, романтичная ода Борго Санта Лючия в Неаполетанском заливе, описывающая прогулку в лодке по морским волнам приятным тихим вечером. В адаптированной версии святая Люция обходит дома со свечой в руке, возвращая свет в этот мир. В этом гимне Люция не мученица, погибшая за свое желание служить Господу. Это девушка в белом, освещающая мир в самый темный и мрачный час. Она сама – горящая свеча. Хор поет оду святой Люции, а затем затягивает «Тихую ночь» и удаляется, растворяясь в ночи, а в зале вновь наступает тишина. Священник пытается сказать финальное слово, но ему не сравниться с Люцией. Все собравшиеся уже вновь начали переговаривать и одеваться, предвкушая обещанные кофе с булочками. Я же чувствую, что и мне как туристу пора покидать эту прекрасную предрождественскую службу. Задержусь еще хоть ненадолго – выдам себя. Я бросаю в мешок для сбора пожертвований пару монет и выхожу в серый декабрьский вечер.
По пути к остановке Бейкер-стрит я понимаю, какое воодушевление испытывала на службе, посвященной святой Люции, не только из-за гимна и озарявшего церковь света, но и самой атмосферы, отсутствия необходимости что-то делать, кроме как просто слушать и улыбаться какому-нибудь младенцу. Лишь теперь я поняла, что все это время будто бы стыдилась общества, укрывшись от него в стенах своего дома. Я отдалилась ото всех, потому что не знаю, что готовит мне новый год, а теперь попросту боюсь будущего и ничуточки этого не скрываю. Чтобы скоротать время, я делаю вид, что занимаюсь чем-то очень важным и нужным, а на самом деле просто роюсь в телефоне.
И все же это присутствие на церковной службе пошло мне на пользу. Все это время я только слушала и наблюдала и почувствовала себя непривычно свободной. Помню, как в детстве всеми силами противилась необходимости отстаивать службу, но теперь благодаря ей испытала новое для себя ощущение: это приятное чувство собственной незначительности и слияния с окружающими; возможность хоть на час отказаться от необходимости что-то делать; примирение с самой собой.
Бо́льшую часть времени, проведенного в церкви, мне хотелось разрыдаться. Всего-то нужно было открыть для себя это пространство, чтобы осознать окружающую меня темноту.
Святая Люция не исцелила меня; я не пустилась в пляс по церковному нефу, внезапно найдя свой истинный путь. Но она озарила мир вокруг – и я наконец увидела свет в конце тоннеля.
Середина зимы
Будильник на телефоне звенит в 04:45. Я выбираюсь из незнакомой постели и натягиваю одежду: термобелье, джинсы, футболку, свитер. Лыжные носки под прогулочные ботинки. В багажник машины уже уложены теплое пальто, шарф, варежки, шапка. Внизу на кухне меня встречает подруга – она заваривает чай. Мы молча пьем, беспокоясь о том, что попадем в пробку. Достаточно ли рано мы встали? Пожалуй, уже пора выезжать. Поднимаем детей и повторяем тот же ритуал: носки, термобелье, джинсы, свитер. Завернув их в одеяло, мы шепчем, что они могут выспаться в машине, отлично зная, что этого не будет. Едем в Эймсбери[21] в кромешной тьме. Дети на заднем сиденье капризничают все громче и громче. По юго-западному направлению, как всегда, пробка, хотя я ожидала, что будет хуже, ведь в эту сторону всегда собирается толпа паломников к Стоунхенджу, стекаясь со всей страны, чтобы своими глазами взглянуть на эту икону древних на рассвете дня зимнего солнцестояния. А между тем машин на дороге не больше, чем в любой другой день. На часах, наверное, уже часов шесть утра, вокруг по-прежнему темно. И все же, признаюсь, я втайне надеялась на нечто чуть более отвязное. Нечто, способное взбудоражить мои чувства вопреки привычному агностицизму. Накануне вечером мы праздновали Рождество, и всякий раз, стоило мне обмолвиться о том, куда мы поедем сегодня, в ответ мне нервно хихикали, ухмылялись или со свистом втягивали воздух. Солнцестояние? С краст-панками? С обниманием деревьев? С хиппи? С друидами? Вне всякого сомнения, затея эта вызывала легкое смущение: подумать только, отмечать такой важный день в компании разношерстной публики нью-эйдж[22], с их бесшабашными ритуалами и придуманной религией. «Ты ведь не из этих?» – спросил меня один из присутствоваших.
Предполагается, что знаменитый круг из камней – Стоунхендж – был построен четыре-пять тысяч лет назад. Большей частью круг состоит из трилитов – двух вертикальных камней и еще одного, образующего перемычку. Эти камни – часть более обширного комплекса памятников неолита и бронзового века, расположенного в округе Уилтшир и включающего несколько сотен могильных курганов. Со своей четырехметровой высоты они определяют ландшафт, и совершенно очевидно то, что все они обладают ритуальным смыслом, хотя истинная природа этого ритуала и вера утратились со временем.
Гальфред Монмутский в своей книге «История королей Британии»[23], написанной в XII веке, высказывает предположение, что камни обладали целебными свойствами, и утверждает, что их в это место привезли Мерлин и Утер Пендрагон по приказу короля Аврелия Амвросия, пожелавшего увековечить битву с саксонцами. По его мнению, Стоунхендж был изначально построен в Ирландии великанами. Пятнадцать тысяч рыцарей не могли сдвинуть камни, а Мерлин хитростью смог.
В начале XVIII столетия специалист по антиквариату Уильям Стакли проанализировал окружающий ландшафт и предположил, что на самом деле Стоунхендж был местом поклонения друидов. Он восстановил проходившие там ритуалы на основании исторических источников, главным образом римских. Согласно им, друиды были загадочными дикарями, совершенно непохожими на современников и в то же время слабыми перед лицом организованного военного отряда. Не исключено, что в работах Стакли больше выдумки, чем реально найденных доказательств, но именно ему мы обязаны интересом общественности к этому месту. Со временем он и сам себя стал называть друидом, взял себе имя Чиндонакс, которое считал типичным для них. В Викторианскую эпоху Стоунхендж приобрел особую популярность – в середине лета к нему съезжались тысячи людей, чтобы полюбоваться рассветом. Туристам вручали чекан и предлагали самим сделать себе сувенир.