Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 15)

И хотя многие ученые отвергали и продолжают отвергать связь с друидами, эта ассоциация прижилась, и в XX веке Стоунхендж стал значимым местом для современных друидов и других язычников, а в обществе в целом наметилась тенденция к сохранению и защите культурного наследия.

Нередко на этой почве возникали конфликты. Впервые доступ к камням ограничили в 1978 году, боясь их повреждения ввиду стремительно растущего числа посетителей. В 1985 году произошло серьезное столкновение между путешественниками в стиле нью-эйдж и полицией, когда это место закрыли, помешав проведению ежегодного Свободного фестиваля Стоунхенджа[24]. «Зона отчуждения» вокруг камней просуществовала вплоть до 1999 года, когда активистам удалось добиться от Европейского суда по правам человека постановления, согласно которому Стоунхендж признавался местом культа, а вместе с ним признавалось и право различных групп – в том числе спиритуалистов, язычников и друидов – молиться там. Когда запрет сняли, комиссия «Английское наследие» настоятельно рекомендовала отмечать солнцестояние в атмосфере покоя и взаимного уважения, и с тех пор ни о каких нарушениях не сообщалось.

Примечательна не только древняя история этих камней, но и само их расположение с точки зрения солнца. Каждый год в середине лета, в самый длинный день, солнце встает в точности за Пяточным камнем, а затем озаряет своими лучами самое сердце круга. Когда-то самый короткий день в середине зимы отмечался особым положением солнца – оно входило в окно, образовывающееся меж двух вертикальных камней самого высокого трилита. Теперь его больше нет, и празднования устраивают на следующее утро, отмечая момент, когда дни мало-помалу становятся длиннее. Именно за этим мы сюда и приехали: увидеть это потрясающее зрелище и сопровождающие его торжества. Я и сама не знаю, что ожидала увидеть здесь в середине зимы, но реальность определенно слабее воображения. Мы выстроились в очередь в кафе «Английского наследия», перед нами множество жизнерадостных женщин и мужчин под шестьдесят. Большинство из них как будто сошло с витрины магазина товаров для активного отдыха; на некоторых – длинные старомодные плащи. Один мужчина смастерил себе маску Зеленого человека, скрыв свое лицо за пластиковыми дубовыми листьями. В воздухе витает атмосфера вежливости и дружелюбия. Холодильник кафе заполнен бутылками с крапивным вином и медовухой, но никто, похоже, не пьет – словно мы в очереди в павильон Женского института на местной деревенской ярмарке.

Я покупаю детям сосиски в тесте и горячий шоколад, и мы устраиваемся на перекус, гадая про себя, когда уже можно будет отправиться к камням. Когда у детей заканчивается терпение, мы садимся в автобус с надписью «К монументу», а наши пожилые попутчики, словно бабушки и дедушки, принимаются радостно щебетать вокруг ребятишек. Наконец их оставляют в покое, и мы видим издалека заметный силуэт Стоунхенджа в чернильном предрассветном небе.

Вокруг камней уже снуют туристы, не имеющие ничего общего с завсегдатаями сувенирных лавок. Издалека больше похоже на подходящий к концу рок-фестиваль, а присутствующие тут же добродушные полицейские и санитары, готовые прийти на помощь перебравшим с наркотиками, только усугубляют это впечатление. Я спрашиваю у одной из санитарок, предчувствует ли она, что сегодня придется поработать. Та отвечает, что зимой обычно спокойно. Попойки и танцы до утра, как правило, бывают в середине лета. Рядом с нами люди в пончо и плащах с капюшоном; нью-эйджеры в дредах; женщины в длинных средневековых платьях; какой-то мужчина в серебристом скафандре играет на мелодике. Музыка льется отовсюду: тут и разнокалиберные барабаны, и тибетская поющая чаша, и струнная гармоника. Люди танцуют или просто стоят и смотрят. К нам «подскакивает» лошадка на палке; всадник на ней одет в концентрические круги, замотанные пестрыми лоскутами. Вид у него такой, будто бы он потерял партнера по моррису[25].

От дикого смешения и обилия самых разных культур голова идет кругом, и в этой пестрой компании я чувствую себя не в своей тарелке еще и оттого, что мне недостает их радости и воодушевления.

Впрочем, есть здесь и другие семьи, похожие на нас, – такие же смущенные и растерянные, совершенно обычно одетые и не решающиеся присоединиться ко всеобщему веселью (да и хотим ли мы этого?). Мы скорее отругаем детей за то, что подошли слишком близко к камням, чем похвалим их за это. На этом празднике мы – чужие; хотя я и сама не вполне понимаю, в чем это проявляется. Не то чтобы нам здесь были не рады, да и толпа слишком разношерстная и разнообразная, чтобы мы так уж сильно выделялись на ее фоне. Если же принять за основу простое желание отметить зимнее солнцестояние в непосредственной близости от древних камней, то мы и вовсе никакие не чужаки. Все дело в том, что я попросту не знаю, как нужно им поклоняться.

Связующая нить здесь – экстаз и восторг, но природа его совсем не та, что волнует присутствующих здесь медработников. Кто-то ищет эйфорию в жестах и звуках, кто-то просто молча стоит, закрыв глаза, прижав ладони к камням. Сама возможность приблизиться к трилитам, коснуться их, прочувствовать их величие и мощь – привилегия, будоражащая все внутри, рождающая этот восторг. Ради этого стоило проснуться ни свет ни заря. Издалека, с безопасного туристического расстояния, эти камни всегда казались мне какими-то маленькими, однообразными и совершенно не производили впечатления. Но сегодня все по-другому. Даже цвет у них иной: они совсем не серые, а зеленые, желтые, покрытые лишайником, все в мелких трещинах и выступах. Можно представить себе, как их добывали, придавали им форму, устанавливали – и все это сотворили руки человека. Быть здесь – настоящее чудо, вдыхать их влажный аромат, постигать их загадочное расположение.

Я перехожу от камня к камню, вхожу во внутренний круг – там уже скопилось множество людей в красном. Сейчас что-то будет, даже в воздухе чувствуется, как растет всеобщее предвкушение. Я смотрю на часы – до рассвета осталось минут десять. Барабанный бой становится громче, откуда-то идет дым. Мы собираем детей, я усаживаю Берта к себе на плечи, чтобы ему лучше было видно происходящее. Собравшиеся теснее прижимаются друг к другу. Теперь мы не можем подойти ближе внешних валунов, а из центра слышно пение. Я различаю лишь мотив, но не слова, и все же он увлекает меня. Кажется, будто бы я вблизи древнего храма, а не у археологического памятника, только обстановка здесь слегка хаотична и напряжена. Барабанная дробь становится чаще и громче, руки лихорадочно ищут ритм, и еще более лихорадочно звучат слова. Я почти ничего не вижу – и, наверное, не видит никто.

Нет ни четкого плана церемонии, ни текста гимна, ни хотя бы ощущения, что все мы объединены одной мыслью или пришли сюда с одной целью. Этот потрясающий хаос вселяет в меня смущение, но еще больше – восторг.

В какой-то едва уловимый момент серое предутреннее небо становится ярко-белым и восходит солнце, хотя за пеленой облаков его почти не различить. Люди всех возрастов и племен пожимают друг другу руки, обнимаются, кричат: «Вот и год позади!» Мы присоединяемся к остальным, к вящему недоумению детей, которые теперь с головой погрузились в сказку, где камни – это драконы, а сами они – их стражи. Нет четкого момента освобождения. Как упущенный оргазм: когда ждешь чего-то, намеренно задерживая дыхание, – и ничего не происходит. Впрочем, смысл и значение то же: в мир вновь вернулся свет после долгих месяцев все окутавшей тьмы. Когда все заканчивается, я еще долго стою у камней в надежде, что небо расчистится и я хоть краем глаза увижу золотой шар в обрамлении стоячих камней. Но не судьба. Минуя три кургана, мы возвращаемся к туристическому центру.

В такие моменты обычно вспоминают о старой доброй эксцентричности англичан, чуть смущающей посторонних, но в целом безобидной. Для нашей нации не характерно массовое проявление восторга – кроме случаев, когда речь идет о футболе. Мы с подозрением относимся к старинным платьям и к желанию, пробуждающемуся во время ритуала. Нам нравится это сочетание веры и смирения; нравится, когда в вере присутствует некий оттенок признания вины. Проповеди нас утомляют. Молитвы нужно читать про себя. Песнопения должны восприниматься как мрачная обязанность и произноситься как можно тише людьми, свято чтущими личные границы. Поиск экстаза в эту схему не входит.

На другой день я просматриваю заголовки газет, чтобы понять, как действовать дальше. В нескольких изданиях присутствуют фотографии чересчур ярко разряженной толпы, обнимающей камни. Би-би-си основное внимание своего материала посвятила спору на автостоянке, о котором я совершенно ничего не знала. По словам «Дейли стар», мы «прибыли» к Стоунхэнджу, словно речь идет о некоем массовом вторжении военно-воздушных сил. «АкюВезер» утверждает, что рассвет, которого никто не заметил, был «зрелищным». Трудно отделаться от мысли о том, что весь этот номер был написан заранее, а затем бездумно выброшен в сеть с одной лишь целью: удовлетворить читателей, которые будут качать головой и цокать языком, читая об «идиотизме кучки чудаков».