Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 13)
В этом пограничном пространстве между явью и сном наши предки испытывали ощущения, чуждые современному миру и вряд ли известные нам, если только мы не решим отказаться от искусственного освещения. Быть может, моя бессонница вызвана не только тревогой о будущем. В XXI веке все мы ослеплены светом – не только от люстр и ламп, рассеивающих тьму современного дома, но и от постоянно растущего множества электронных устройств, то мерцающих, то пульсирующих и озаряющих пространство, в знак того, что они выполняют свою задачу.
Свет теперь воспринимается как некий чужеродный элемент, вторгающийся в пространство и несущий с собой важные сведения или обязательства.
Даже если оставить мой телефон на полке буфета, он будет продолжать волноваться, то и дело оживая, чтобы оповестить о новом сообщении, обновлении или напомнить о чем-то, что я пытаюсь забыть. Несколько лет я искала будильник, на котором можно было бы проверять время, не зажигая свет в комнате, но теперь сдалась. Сейчас цифровые часы своим зеленым светом не дают мне уснуть. Трациционные часы с подсвечивающимися стрелками оказались совершенно нечитаемыми. От часов с подсветкой, включавшейся всякий раз при нажатии кнопки, у меня горели глаза, а когда я пыталась заснуть, то под закрытыми веками еще несколько минут плясали пестрые искры. Прибавить к этому телевизор (да, я из тех грешников, что ложатся спать под какой-нибудь комедийный сериал) с мигающим красным огоньком, который, похоже, невозможно отключить, и соседей, считающих своим долгом каждый вечер зажигать все фонари у себя в саду. Свет неизбежен. Муниципалитет моего города постепенно заменяет старинные фонари с оранжевыми натриевыми лампами на новые, более яркие светодиодные лампы. Темнота (и наши страхи, связанные с ней) с каждым днем отодвигаются все глубже, но жители все равно жалуются на то, что не могут спать; что свет все равно просачивается сквозь плотные шторы и двойные занавески.
Той ночи, что осталась, нам мало. Мы утратили естественные инстинкты темноты, не слышим ее призыва хоть ненадолго вспомнить о своих снах и соприкоснуться с ними. Наши зимы так часто сопровождаются бессонницей. Может быть, нас влечет эта уникальная зона близости и созерцания, тьмы и тишины, и мы идем к ней, не зная сами, что именно ищем. А может, нас попросту тянет в собственную зону комфорта. Сон – это не мертвая зона, но портал к другому типу сознания – тому, что подразумевает рефлексию и восстановление, мимолетные мысли и неожиданные открытия.
Зимой нам представляется возможность испытать новый вид сна: не режимные восемь часов, а медленный, переменчивый процесс, где сны сливаются с мыслями, которые посещают нас в дневные часы; и в самые темные часы образуется пространство, где мы можем восстановить зыбкую канву повседневности.
Мы же отказываемся от врожденного навыка «переваривать» жизненные неурядицы. Мои собственные полуночные страхи отступают, стоит мне только превратить бессонницу в час бдения. В это священное время нужно лишь наблюдать. Мне предоставляется некое промежуточное пространство, тайный портал из снов. Даже сони знают, как это делается: они просыпаются ненадолго, делают свои дела и снова засыпают. Вновь и вновь мы обнаруживаем, что зима дарит нам дополнительное пространство для существования. Мы же отвергаем его. Холодное время – для того, чтобы мы научились радоваться ему и приветствовать его приход в нашу жизнь.
Декабрь
Свет
Стихотворение Джона Донна «Вечерня в день святой Люции», пожалуй, идеально подходит тем, кто чувствителен к перемене времен года. Эта печальная песнь на смерть возлюбленной пронизана типичной для середины зимы меланхолией. Как правило, стихи Донна с трудом поддаются датировке, но это конкретное произведение считается написанным по случаю кончины его жены, Анны, в 1617 году, после рождения их двенадцатого ребенка. Вне всякого сомнения, главная эмоция стихотворения – высшая степень скорби и опустошения; автор предстает перед нами совершенно убитым и неспособным оправиться от утраты: «И больше нет меня, и солнца яркий свет померк». Это еще и глубоко личные стихи; в словах «к полуночи склонился день, а с ним к закату год идет» – попытка вновь ощутить единение с покойной спутницей. Автор приглашает читателя приобщиться к некоторым аспектам их союза, которые другие попытались бы скрыть и к утрате которых многие из нас оказываются совершенно неготовыми:
Любовь здесь – инструмент трансформации, ей «подвластно создавать из ничего все сущее», но после смерти эта сила трансформации поворачивается вспять, и автор оказывается «на тысячи осколков расщеплен <…> и в бездну тьмы и горя погружен». И все же даже в этой кромешной тьме мелькают проблески оптимизма. Любовь обладает такой силой, что даже столь болезненный и полный страданий исход ничто в сравнении с ней. В последней строфе Донн обращается к будущему поколению юных влюбленных: «Бежит, спешит светило к Козерогу, чтоб страсти и надежде дать дорогу». Жизнь продолжается, любовь вновь восстает из мертвых. «Желаю светлых дней!» – заканчивает он, сам готовясь к «полуночи дня и года».
Выбор дня святой Люции здесь неслучаен. В наши дни во многих странах Северной Европы этот праздник отмечают 13 декабря, но при жизни Донна он совпадал с днем зимнего солнцестояния, самым коротким днем года, в гнетущей тьме. В этот день начинались Святки, и именно в этот период как ни в какой другой те, кто нес траур, чувствовали себя особенно одинокими на фоне всеобщего счастья и радости. Символичен и выбор святой – ведь имя Люция на латыни означает «свет» («lux», а во множественном числе – «lucis»). Согласно распространенной легенде, во время великого гонения на христиан при римских императорах-многобожниках Люция была мученицей, которая принесла еду людям, скрывавшимся в римских катакомбах. Чтобы не занимать руки, она носила на голове венок со свечами, освещавшими ей путь в темноте. Эта легенда и по сей день присутствует во многих североевропейских церквях: в ежегодной процессии, посвященной дню святой Люции, участвует молодая девушка в белом платье с красным поясом и венке из свечей, возглавляющая шествие женщин и девочек.
Есть и более мрачная версия легенды о святой Люции. Согласно ей, Люция была молодой сицилийкой, жившей в III веке н. э. Один аристократ-язычник предложил ей выйти за него замуж, но Люция отказала – ведь она дала обет служить Господу. Оскорбленный кавалер заявил на нее римским властям за исповедование христианства, а те, в свою очередь, пригрозили отправить в публичный дом, если девушка не отречется от своей веры. Люция отказалась. Когда же власти попытались силой увезти ее в бордель, то не смогли даже сдвинуть с места. Не удалось это и упряжке из быков. Тогда вокруг Люции сложили костер и сожгли ее. Но даже это не могло заглушить ее голос, звенящий сквозь пламя и прославляющий истинную веру. Один из солдат метнул ей в горло копье – но голос все звучал. По более поздним версиям легенды, ей также вырвали глаза или она вырвала их сама, чтобы отделаться от назойливого ухажера.
Святая Люция – символ абсолютной веры и чистоты, но грехи, за которые она перенесла столь тяжкие муки, совершены другими людьми.
Так, она становится объектом мужского вожделеющего взгляда и от него же погибает. Люция бродит во тьме катакомб или собственной слепоты и несет свет мученического огня или свет от венка из свечей. В стихотворении Донна девушка, вне всякого сомнения, символ женской жертвенности во имя любви, но также и символ времени года как такового, когда царствует тьма и почти нет света.
Шведская церковь в лондонском Марилебоне[20] полна людей. Ребятишки едят яблочные дольки и канапе из пластиковых стаканчиков, забираются на скамьи, чтобы лучше видеть. Младенцы беспокойно ерзают на руках у смущенных родителей, детишки постарше тянут ручки, перебираясь от дедушки к бабушке, от отца к тетке. Кто-то надел венок из свечей на батарейках. Рядом со мной какой-то ребенок старательно выковыривает свечи из венка и бросает на пол. Церковь сегодня для них, и они это знают. Все готовятся к чуду и от волнения не могут усидеть на месте. Разношерстный приход, состоящий из шведских экспатов, снисходительно смотрит на них, о чем-то перешептываясь между рядами и фотографируясь, чтобы отослать снимки домой.
В этот субботний вечер накануне Рождества и я оказалась в этой незнакомой церкви. Я благодарна за эту возможность хоть чем-то себя занять и отвлечься. Вчера сходила в университет, где проработала последние пять лет, и написала заявление об уходе. Больничный мой превысил все допустимые сроки. Я сложила книги в коробки – целых два стеллажа, по большей части состоящие из учебников. Подозреваю, содержащиеся в них теоретические знания никогда больше мне не пригодятся. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я оставила бы их в коридоре с запиской: «Забирайте». Вместо этого я аккуратно разложила их, чтобы увезти с собой. Выставив ящики в приемную своего кабинета, я присела, размышляя о том, какой будет моя новая жизнь.