Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 8)

– Простите, – шепчу я, а потом повторяю чуть громче: – Прошу прощения! – и стучу в разделяющую нас перегородку.

– Да? – раздается удивленный голос.

– Извините за беспокойство, но мне немного нехорошо. Не могли бы вы принести мне стакан воды?

Молчание.

– Эм-м… Вам срочно? Я как раз одевалась…

– Да, – хрипло отвечаю я. – Я не могу подняться с пола.

Женщина умолкает и, кажется, решает вовсе со мной не разговаривать и вернуться к своим делам. Через некоторое время она выходит из кабинки, и я слышу, как дверь раздевалки захлопывается. Все ушли.

Но нет. Дверь снова распахивается, и раздается крик женщины:

– Я ищу девушку, которая потеряла сознание!

«О боже!» – думаю я. Она спрашивает, могу ли я открыть кабинку, я отвечаю: «Да». Потом говорю, что мне просто нужен стакан воды, но в тот же момент понимаю, что это лишь «первый гонец». Вслед за ней входит весь штат медработников, причем половина из них мужчины, двое – с дефибриляторами. Они выстраиваются вокруг меня с обеспокоенным видом, с явным волнением от предстоящей операции скорой помощи. Я же думаю лишь о том, как мудро было натянуть на себя нижнее белье, прежде чем лечь на пол.

– Пусть они уйдут! – шепчу я первой женщине, которую записала в свои союзницы, потому что она единственный человек в помещении моложе сорока. – Я в нижнем белье, – прибавляю я с нажимом.

К счастью, она соглашается. Берет мое полотенце и накидывает на меня, попутно веля собравшейся толпе разойтись, потому что мне уже лучше.

– Простите, – говорит она. – Мы сделали объявление для санитаров, вот они все и сбежались.

– Мне просто нужен стакан воды, правда.

Вот наконец и вода. Я сажусь, делаю глоток, и сразу становится легче. Пропуская ненужные подробности: спустя час я оказалась в массажном блоке, меня напоили сладким чаем и стали уговаривать взять такси, потому что в моем состоянии вести машину небезопасно. Все это обошлось мне в двадцать пять фунтов[15] плюс уведомление для фитнес-центра. Я в это место больше в жизни не вернусь. Наверное, перенимать все северные практики скопом – не совсем правильно. Возможно, к ним нужно привыкать целую жизнь.

А может быть, мне просто нужно почувствовать настоящий холод, и только тогда я смогу вновь согреться по-настоящему.

Байки о призраках

Хеллоуин – это врата в зиму. Теоретически ноябрь – это еще осень, даже листья с деревьев не до конца облетели. Но на практике, с психологической точки зрения, это та самая незримая черта, за которой лежит зима. На другой день после Хеллоуина, когда тыквы уже начинают потихоньку портиться, я обращаюсь мыслями к Рождеству, заготавливаю хворост и поленья, а в Ночь Костров[16] уже надеваю под джинсы колготки. В детстве Хеллоуин проходил для нас практически незаметно, но теперь к нему начинают готовиться загодя – совсем как к Рождеству. Вернувшись из Исландии, мы обнаруживаем, что приготовления уже идут полным ходом. Соседи по улице украсили окна своих домов вырезанными из бумаги привидениями и летучими мышами, а двери – бумажными цепями и гирляндами из тыкв. В витрине магазина скобяных изделий стоит манекен в черной мантии и ужасной маске зеленоватого оттенка с выпученными глазами и искаженным криком ртом. В детстве меня как-то напугали колядовавшие, постучавшиеся в дверь дома моих бабушки и дедушки, мне тогда пришлось спрятаться за бабушкину юбку, ведь до того момента я в жизни не видела ничего страшнее. А вот Берт, похоже, чувствует себя среди этих персонажей вполне комфортно и даже ворчит, что в этом году мы опять не украсили дом паутиной из ваты и пластмассовыми могильными камнями.

– Мы не празднуем Хеллоуин, – объясняю я ему, когда проходим мимо очередной витрины, полной останков скелетов и отрубленных пальцев. – Это не наша традиция.

– Но почему? – спрашивает он, и на это мне нечего ответить. Должно быть, потому, что эта затея кажется пустой тратой денег, нелепой и навязывающей без спросу чуждые традиции. Или потому, что этот праздник новый? Возможно, потому, что в ночь перед Хеллоуином всегда кажется, что мир вот-вот погрузится в хаос, и всякий раз, как я прохожу мимо группки подростков, мне не по себе? В прошлом году, проснувшись 1 ноября, мы обнаружили, что нашу входную дверь закидали яйцами, и следы их остались на краске. Весь вечер мы прождали тех, кто захочет прийти и угоститься конфетами, – и все ради того, чтобы стать мишенью чьей-то мерзкой шутки. Я попыталась убедить себя, что это чистая случайность, но втайне была уверена, что это не так. Я боялась их, этих ребят, притаившихся вне поля зрения, словно призраки моей юности, и они каким-то образом это поняли. Они словно почуяли мой страх.

На Хеллоуин привычный порядок вещей меняется, как дань древним традициям смены социальных ролей, и нищие становятся королями, свергая богачей.

Чудовища и шуты издревле были связаны некой лихорадочной связью, и тем, кто не облечен властью, часто позволялось слегка преступить рамки дозволенного, дабы предотвратить более опасные тенденции, ведущие к бунтам и восстаниям. На Хеллоуин юное поколение получает возможность в полной мере выразить свой потенциал шалостей, что, в свою очередь, служит им некой компенсацией, наградой за более сдержанное и спокойное поведение в течение всего года. Для Берта, отставшего на десять лет от всеобщего повстанческого движения, Хеллоуин – это портал в грядущие зимние вечера, удивительное приключение, когда можно нарядиться в странные одежды и безнаказанно стучать в двери чужих домов. Вот почему он так жаждет принять участие в праздничной мистерии – это последний шанс наиграться, прежде чем ночи станут короткими, а у него будет гораздо меньше времени для игр.

– В следующем году, – слышу я свой голос, – мы обязательно все украсим. Обещаю.

Те времена, когда Хеллоуин был всего лишь ночью накануне Дня всех святых и верующие вспоминали о страданиях великомучеников, остались далеко в прошлом. В своей книге «Английский год»[17] Стив Роуд отмечает, что к XIX веку приготовления ко Дню всех святых приобрели по большей части характер вечеринок с традиционными играми вроде вылавливания яблок из воды. Среди прочих развлечений особую популярность приобрели гадания, суть которых сводилась к предсказанию суженых. Нужно было почистить яблоко так, чтобы кожура образовала длинную ленту без разрывов. «Лента» набрасывалась на плечо, формируя первую букву имени будущего возлюбленного. Девушки жарили лесные орехи, нарекая их своим именем и именем избранника. Если орех отскочит от огня, это плохой знак для семейной гармонии. Но самой странной, даже жутковатой традицией среди девушек было, причесываясь у зеркала, пытаться разглядеть за спиной силуэт своего суженого.

В Хеллоуине до сих пор звучат отголоски кельтского языческого праздника Самайн, знаменовавшего собой приход «темной половины» года. В честь него зажигали костры и жгли факелы, и именно в этот день во вздымавшихся в небо искрах пепла, во снах и полете птиц пытались разглядеть будущее. Считалось, что именно на Самайн пелена, разделяющая наш и потусторонний мир, особенно тонка. Старых богов ублажали дарами и жертвами, а обманывать фей и лесных духов было еще опаснее, чем обычно. Это была пограничная точка календаря, временной отрезок меж двух миров, двух фаз года, когда жрецы готовились к переходу за грань. Самим своим существованием Самайн служил некой отметкой той неясной и противоречивой поры, когда человек и сам не знал, что ждет его впереди, что готовит ему будущее. В этот день чествовали лимб.

В современной же западной культуре о мертвых вовсе забыли, а если и вспоминают, то без всякой ассоциации с печалью и потерей. В этот день тот, кто скорбит, не найдет утешения.

В конечном счете наше общество способствовало тому, чтобы стереть из коллективного сознания всякую мысль о смерти: мы делаем все для развития молодежи, совершенно забыв о старых и больных.

Большинство из нас давно забыло древнюю традицию ставить гроб с покойником на стол, а сама мысль о некой близости со смертью воспринимается теперь как странная готическая шутка. Хеллоуин в наши дни попросту отражает образ наших мыслей: смерть – это покорное принятие участи тлена и разложения, в результате которых мы превращаемся в чудовищ.

Но зима – это пора, когда смерть подходит совсем близко, когда холод достигает таких пределов, что кажется, вот-вот захлестнет нас с головой и утащит за собой, несмотря на все ухищрения и комфорт современной жизни. Тихими зимними вечерами, в тягучей тьме мы вновь чувствуем незримое присутствие тех, кого потеряли. Это пора призраков. Их бледные очертания невидимы при солнечном свете, но зимой они проступают сквозь прозрачный воздух.

С приходом ночи Хеллоуина я сдаюсь. Берт отправляется колядовать со своим другом, а по возвращении их ждет тыквенный суп с «пальцами мертвеца» (хотдоги с «червяками» из жареного лука) и шоколадный пирог с зеленой глазурью. Они ловят яблоки в бочке в саду и разрисовывают лица – выходят самые настоящие черепа, с белыми щеками и черными глазницами. Спать он ложится довольный, слегка перевозбужденный от игр и сладостей. Берт уже знает, каким будет его костюм в следующем году. Мне же кажется, будто бы я дала добро на акт восстания в самый разгар школьной вечеринки, и от этого приятно.