Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 23)

С приходом нашей собственной зимы мы сами становимся волками. Нас охватывает жажда и голод, ощущение того, что чего-то не хватает, и лишь обретя это вновь, мы снова сможем жить полной жизнью. Эти потребности часто совершенно противоречат здравому смыслу: разрушающее действие алкоголя и наркотиков; отношения с людьми, со стороны которых мы не чувствуем ни любви, ни заботы; вещи, которые нам не нужны и которые мы не можем себе позволить; они лежат на нас тяжким грузом даже тогда, когда потребность в них пропадает.

За всем этим хаосом и суетой мы не можем уловить и понять, что на самом деле жаждем гораздо более простых вещей: любви, красоты, комфорта, краткого мига забвения.

Ведь повседневная жизнь так часто несет с собой отчужденность, одиночество и уныние. Совсем без желаний, конечно, нельзя. Желания вполне естественны и могут свидетельствовать о попытке выжить.

Барри Лопес в своей книге «О волках и людях» предпринимает попытку понять, почему волки убивают больше, чем могут съесть. «На самом деле волки не испытывают голода в нашем понимании этого слова, – утверждает он. – Их пищевые привычки и система пищеварения адаптированы к схеме “то пусто, то густо”, а также к необходимости добывать и переваривать внушительные объемы пищи в относительно короткое время. Одним словом, они, можно сказать, вечно голодны». Не зная, когда в следующий раз удастся поесть, они стараются обеспечить всем необходимым свой молодняк и других волков стаи. В противном случае стая была бы обречена на голодную смерть.

Быть может, ассоциация волков с голодом связана с тем, что мы видим в них отражение самих себя в голодные времена. Зимой голод становится особенно невыносимым. Можно научиться уважать волков, как это делает мой неуловимый друг-следопыт. Ведь они по-прежнему существуют, несмотря на многовековые усилия человека.

Февраль

Снег

Я не раз слышала о ностальгии по снегу и о том, что взрослым людям кажется, будто в детстве зимой было гораздо больше снега, чем на самом деле. С момента рождения сына у меня наконец появилась некая точка отсчета, и теперь я могу с уверенностью сказать, что в первые шесть лет его жизни мы вынуждены были довольствоваться лишь легкой порошей. Мы ждали нетерпеливо, словно дети. Каждый год в самом начале зимы покупали ему теплые штаны и куртку в тон, и каждый год они так и оставались висеть на крючке, всеми забытые. Даже сам Берт говорит о снеге как о некоем мифическом животном вроде драконов, о встрече с которыми мечтает всю жизнь, постепенно осознавая, что мечтам этим не суждено сбыться.

Сама я никогда не встречала Рождество в снегу. Я хорошо помню не одну зиму, но это скорее те моменты, когда наша деревня оставалась без света и со стремительно тающими запасами местного магазина. Однажды мама рассказала, как видела старушку, вцепившуюся в буханку хлеба так, будто бы всем нам грозила голодная смерть. Люди выходили на крыльцо, чтобы не пропустить проезжающую мимо тележку молочника.

Зимой 1987 года снегу нападало столько, что сугробы на пришкольной лужайке выросли выше машин. Тех, кому все-таки удалось через них пробраться, кормили на переменах горячим супом, чтобы они могли согреться, – можно было выбрать с бычьим хвостом или томатный, в оранжевой пластиковой миске. Мне разрешили надеть под рубашку с галстуком белую водолазку и обуть сапоги-луноходы – мама сказала, что, если учителя будут жаловаться, она заберет меня домой. Дом наш оброс сосульками, да такими длинными и толстыми, что нам пришлось измерить их портняжным сантиметром (одна, кажется, была почти полтора метра!) и отломать от крыши, чтобы сфотографировать в ванне. В доме у нас не было центрального отопления, и мокрую от снега одежду приходилось сушить над газовой плитой, в дальней комнате. К тому же мы опасались, как бы обогреватель «Калор Газ» не вышел из строя раньше, чем наступит оттепель. Не то чтобы я была против. Я обожаю нашу суровую зиму, восхищаюсь ее потрясающей силой менять и преображать все вокруг. Хочется, чтобы она никогда не кончалась.

Я по-прежнему так же отношусь к снегу. При всем желании мне никак не удается вести себя степенно и серьезно, как взрослые, испытывающие досаду по поводу создавшихся неудобств. Я люблю эти неудобства так же, как простуду: когда нечто неотвратимое врывается в повседневную жизнь и вынуждает тебя ненадолго остановиться и отбросить привычки. Люблю сопутствующее ей преображение всего вокруг, когда весь мир окрашивается в искрящийся белый и все вдруг начинают здороваться друг с другом. Мне нравится, как облака становятся пурпурными, наполняясь снегом, и как свет проступает сквозь занавески поутру, озаряя все мягким белым сиянием. Мне нравится, как свежий снег хрустит под ногами, когда выходишь из дома в метель, чтобы поймать варежками снежинки. Снег будто бы вновь превращает меня в ребенка, ведь в обычной жизни мне редко случается так же чему-то веселиться и дурачиться.

Снег заставляет вновь ощутить благоговение перед некой силой, гораздо большей, чем та, которой мы обладаем.

В нем воплощается представление о возвышенном, некой субстанции, в которой сливаются величие и красота, и человек чувствует себя маленьким и хрупким, совершенно поверженным.

Снег сопровождал меня всю сознательную жизнь до рождения ребенка. В одну из наших встреч я везла комод на городскую свалку, и все бы ничего, пока я не решила затормозить на перекрестке с главной дорогой и не вылетела через две сплошные, медленно и величественно, словно круизный лайнер. Хорошо, что поблизости не оказалось других машин. В другой раз из-за снегопада заледенели железнодорожные пути, и поезд «Евростар» несколько дней не мог выехать в Париж; ничего не оставалось, как только, пожав плечами, просиживать целыми днями в элегантных кафе. И еще мы встретились, когда я только-только переехала в Уайтстейбл и сразу отправилась на пустой пляж, просто чтобы посмотреть, как морские волны разбиваются о заснеженный берег.

Но Берт оказался оберегом от снега. У меня есть фотография, где он в привязанном ко мне слинге и шапке-ушанке и я ступаю по едва припорошенной земле. Но Берт, конечно, этого не помнит. Едва только он научился ходить, как я купила ему санки, рассудив, что если дождусь холодов, то их все раскупят и нам придется кататься с горки на чайном подносе. Санки так и простояли без дела и в конце концов оказались в дальнем углу сарая, заваленные всякой всячиной. В Уайтстейбле с его мягким климатом санки – такая же редкость, как белый слон. Временами меня одолевал соблазн усадить в них ребенка и отправиться вместе любоваться снегопадом в близлежащий городок или даже в соседнее графство, но я больше чем уверена, что прогулки в метель расценятся как родительская халатность.

А прошлой зимой наконец выпал снег. Воскресным утром случился фальстарт – часов в семь утра над садом закружились первые снежинки, и я побежала на второй этаж, чтобы разбудить Берта. Мы натянули пальто и шапки поверх пижам, надели теплые носки и резиновые сапоги, и я отправила его в сад играть на газоне, присыпанном жалким тонюсеньким слоем снега. К тому времени, как мы позавтракали и уже собрались было попытать счастья во второй раз, от снега ничего не осталось, кроме мокрого скользкого асфальта, и только льдинки плавали в канавах. Неужели на этом снег в этом году закончился, недоумевала я.

И вот этот день настал: снегопад, который так долго обещали (впрочем, мы уже и не надеялись и даже не затаили дыхание), наконец прошел, и наутро нашим глазам предстало удивительное зрелище. Весь сад был укрыт таким толстым слоем снега, что не было видно ни сорняков, ни другой растительности и все вокруг дышало покоем и тишиной. Школа была закрыта, поэтому мы надели теплые комбинезоны и отправились на пляж, где на причальной стенке огромными, похожими на зефир горками лежал снег, а кромку берега совсем размыло. Мы слепили снежную чайку с клювом из сучка и галстуком-бабочкой из панциря моллюска. Еще мы играли в снежки на берегу, потом купили новые санки (на складе их была целая куча) и вместе с ними поехали в Тэнкертон Слоупз. Там все звенело от детского смеха: целая толпа ребятишек с красными от мороза щеками скатывались с холма и вновь взбирались наверх. Четыре парня на наших глазах спустились на кайяке, который пролетел через морское заграждение и шлепнулся прямо на дно, на песчаный берег.

Снежным днем пустынно, словно неожиданно наступил выходной и все столики в кафе перевернуты. Но в этот снежный день в воздухе витало ощущение Хеллоуина и немного Рождества, был он растрепанным и одновременно уютным, непокорным и трогательно-душевным. Словно тоже был неким порталом, незримой гранью между привычным и волшебным.

Впрочем, зимой, кажется, таких дней предостаточно – дней, когда ты словно слышишь едва различимый голос, зовущий переступить черту обыденности.

При все своей красоте снег хитер и коварен. Он зовет в новый мир, но едва мы попадаемся на его уловку, растворяется в небытие.

Всякий раз, видя снег, я представляю себе Нарнию. Во многих смыслах видение Клайва Стейплза Льюиса можно назвать платоническим: идеально пышные снежные шапки на кронах сосен и крышах домов и приключение детей, оборачивающееся внезапным взрослением, когда они проходят сквозь шкаф и находят в нем теплые и уютные шубки. В книге «Лев, колдунья и платяной шкаф» снег являет собой приятный сюрприз – во всяком случае, бо́льшую часть книги.