Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 22)

Солнце висит низко, отчего высохшая трава вдоль дороги посверкивает золотом. Я вдруг замечаю птиц, оживленное движение меж голых веток ежевичного куста. В горле пересохло – не знаю, что сделала бы, если бы не нужно было преследовать добычу. Я никогда в жизни не курила, а вот теперь мечтаю о сигарете – только бы было чем занять язык и губы, только бы дать выход поднимающемуся внутри бунту. Или хотя бы о глотке чего-нибудь, несмотря даже на раннее утро. Мой рот жаждет его – долгого, прерывистого глотка и следующего за ним головокружения. В такие мрачные, темные моменты курение кажется мне меньшим злом – ведь если во рту сигарета, никак не выйдет кричать от боли. Но вместо этого я иду вперед: я давно усвоила, что в такие минуты нужно пройтись. Бродить до тех пор, пока не утихнет жар внутри.

Однажды я встретила человека, выслеживавшего волков. Это был друг кого-то из моих друзей, пришедший на вечеринку по случаю запуска продаж одного сборника, который я редактировала. Вскоре я потеряла интерес ко всему, что происходило в комнате. Пусть эти писатели, чьи произведения я с таким тщанием причесывала и приглаживала, хоть недолго сами о себе позаботятся. Сейчас все мои мысли были заняты этим волчьим следопытом. Было в нем нечто жесткое, суровое и этот пронзительный, завораживающий взгляд.

Он не считал нужным притворяться и быть фальшиво любезным с окружающими – напротив, обладал каким-то диким, первобытным притяжением.

Это трудно выразить словами, не скатываясь до уровня слащавого бульварного романа, а тем более – когда в тот же вечер приходится объяснять свою очарованность слегка ошарашенному мужу. Но мой интерес носил отнюдь не романтический характер. Скорее это был ответ на зов дикой природы. Казалось, он сам был наполовину волком и, пока выслеживал этих удивительных созданий, которыми искренне восхищался, перенял у них некоторые черты.

Он рассказал, что до своей «волчьей» карьеры был бродячим пастухом в горах Греции. Эдакая попытка избежать необходимости заниматься обычной работой. Как англичанин, он никогда особо не задумывался о волках и плохо себе представлял их повседневное существование, но они были извечной угрозой для стада, хищниками, которых следовало опасаться. Он знал, что волки нередко убивают больше, чем могут съесть, и потому за ними закрепилась слава убийства ради забавы. Завидев издалека стадо овец без пастуха, волчья стая наверняка перебьет их всех, а не просто утащит одну-двух. Несомненно, хищники были жестокими, но гораздо сильнее его поразила жестокость людей по отношению к волкам.

Наш страх перед ними – инстинктивный, врожденный – постепенно привел к тому, что жажда волчьей крови стала намного сильнее потенциальной угрозы со стороны волков. Все фермеры, жившие в горах Греции, ненавидели волков и желали им смерти. С другой стороны, овцы и сами обладали удивительной способностью сокращать собственную жизнь, забредая в реки или падая с высоты. А потому связь между волчьим голодом и их смертностью была практически минимальной. Но люди боялись их иррационально. Все аргументы фермеров сводились к одному: ладно овцы, но стоит дать слабину, и волки начнут таскать детей. Доказательства, что подобное когда-либо происходило, найти было трудно, но им это казалось достаточным оправданием бойни.

Мой друг начал уделять гораздо больше внимания волкам, чем овцам. Он стал наблюдать за ними, изучать их повадки и образ жизни, практически стал своим в жившей неподалеку волчьей стае, научился их различать. Наконец, он разработал стратегии по повышению защиты овец от волков и начал консультировать местных фермеров и землевладельцев, предлагая им более эффективные и менее затратные меры, чем травля. «Они считали меня полным психом, – рассказывал он, – но в глубине души понимали, что я прав».

Теперь он больше не был пастухом, а стал консультантом по волкам и колесил по всей Европе в поисках следов canis lupus[31]. Иногда ему поручали выяснить, существует ли еще их популяция в том или ином регионе, или же оценить размеры и силы стаи и дать рекомендации по ее сохранению. По его словам, он научился жить по-волчьи, думать, как они, сливаться с местностью. За годы жизни в лесу, в одиночку, с постоянной необходимостью выслеживать самого крупного хищника, его чувства обострились до предела, невыносимого для человеческого общества. Вне всякого сомнения, он перенял часть их повадок, но для окончательного сходства нужно было стать тихим и бдительным, сдержанным и целеустремленным. Во время рассказа взгляд у него был спокойный и честный.

Рядом с ним я чувствовала себя пустой и поверхностной, искусственной, ненастоящей. Как домашний питомец рядом с диким зверем.

Как будто и я была когда-то грубым холстом, а теперь стала отрезом ситца с аккуратно обработанными краями.

Одно он понял точно, странствуя по всему континенту и пристально наблюдая за жизнью волков: эти животные повсюду подвергались истреблению. Мы постоянно слышим о том, что популяция волков вымирает, но на самом деле их планомерно и жестоко убивают. Невзирая на то, что они относятся к охраняемым видам животных, власти старательно закрывают глаза на тех, кто отстреливает их, травит и забивает до смерти. Гибель волка часто сопровождается суеверным ритуалом с соблюдением всевозможных условностей, что косвенно подтверждает веру в их сверхъестественные способности. На деле же все совсем не так, говорил мой друг. Это очень чувствительные звери, способные на возвышенные эмоции и даже нежность; они удивительные родители и преданные дети. На стада они нападают лишь в крайних обстоятельствах. И если истребить их всех, то что ждет нас самих? Волки – часть нашей коллективной души, такая же неотъемлемая, как солнце и луна.

Неслучайно полную январскую луну принято называть волчьей – в память о тех временах, когда хищники, влекомые голодом, отправлялись из лесов в сторону ближайших деревень. И еще эта луна знаменует начало средневекового сезона охоты на волков: волчата еще маленькие, и стаи более уязвимы, а кроме того, можно поживиться ценным мехом. До нас дошли записи об англосаксонских королях, требовавших от землевладельцев подати в виде волчьих шкур. Преступники могли принести определенное количество волчьих языков, чтобы выплатить свой долг перед обществом. В некоторых деревнях, чтобы поймать волков, рыли глубокие ямы; в графстве Саффолк есть даже деревня, которая так и называется – Уолпит[32]. В англосаксонском праве нарушитель закона назывался «волчья голова», потому что его мог совершенно безнаказанно убить любой. Это, в свою очередь, осталось от более древнего обычая вешать на шею осужденного отрубленную волчью голову и отпускать в лес. Превращение человека в волка было последним унижением, таким образом обществу показывали, что он утратил последнюю крупицу человечности, а вместе с ней – и все свои права.

Охота на волков не возбранялась и при нормандских королях, но Эдвард I, правивший с 1272 по 1307 год, стал первым монархом, приказавшим истребить всех волков в Англии. Он поручил некоему Питеру Корбету, охотнику на волков, перебить всех волков в Глостершире, Херфордшире, Вустершире, Шропшире и Стаффордшире. Особенно опасными считались районы близ Валлийских марок. Волки отчаянно сражались, но к 1509 году, к концу правления Генриха VII, они считались в Англии исчезающим видом и стали настолько редки, что их перестали бояться. Ученые полагают, что истребление волков в Шотландии началось двумя веками позже – согласно отчетам, последнего волка убили в 1680 году, хотя отдельно взятых особей замечали вплоть до 1888‐го. Волки обладают удивительной способностью буквально растворяться в лесу, и оттого не всегда можно с уверенностью сказать, есть поблизости волк или нет.

Но эти животные по-прежнему живы. Во всем мире их насчитывается около 300 000 особей, и, несмотря на преследования, их численность растет. Видим мы их или нет, они – символ коварства и скудности зимы.

Волки – живое напоминание дикого потенциала земель, лежащих за пределами наших шумных и суетных городов с электрическим освещением, способности природы постоять за себя и, если понадобится, пустить в ход клыки и когти.

В книгах о зиме волки повсюду. В романе Джона Мэйсфилда «Ящик наслаждений» бегущие волки – символ древней силы, угрожающей всему хорошему, что есть в городе. В «Нарнии»[33] Клайва Льюиса они – приспешники Белой колдуньи, хитрые и коварные существа, движимые стайным инстинктом. В то же время в альтернативной истории Джоан Эйкен «Волки Уиллоби Чейза» эти звери представляют собой вторжение дикого Севера в английскую провинцию, куда они попали через тоннель под Ла-Маншем, спасаясь от лютого русского мороза. Волки – первые злодеи во всех сказках, они всегда появляются там, где можно поживиться каким-нибудь слабым существом, будь то поросенок или бабушка главной героини. Даже в «Игре Престолов» в самом начале повествования случайно найденный выводок детенышей лютоволка – предвестник суровой и страшной зимы.

Всякий раз, подбирая эпитет к характерному для холодного времени года голоду, мы вспоминаем о волках. Они – наш любимый враг, тот самый жестокий разум, которого мы больше всего боимся. Их мораль переменчива, они делают то, что нужно в предлагаемых обстоятельствах. Волки – это отражение нас самих, таких, какими мы могли бы стать без комфорта и ограничений цивилизации.