Кэтрин Мэй – Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы (страница 21)

Под конец отпуска, заскочив на минутку в отель в поисках варежек, я краем глаза увидела бледный свет северного сияния над бухтой и подумала, что оно, должно быть, всегда было там. Просто ждало, пока я научусь его видеть.

Мы путешествовали не только по ночам. Однажды утром мы сели в микроавтобус и отправились на остров Квалёйя, где нас ждала саамская семья и их олени. Водитель отвез нас за горный хребет Люнгенских Альп, где лучи восходящего солнца окрашивали небо в розовый цвет. Мы миновали фьорды, где, несмотря на немыслимую стужу, купались люди, и в этот момент во мне вдруг проснулось осознание тонкой связи между красотой и суровостью этого холодного места и того, каких усилий стоило этим людям поддержание связи с нереальным и эфемерным.

Прибыв на место, мы натянули на себя теплые зимние костюмы и огромные меховые шапки, которые нам велели надеть поверх всего, что уже было надето. Потом нас отвели в лавву – традиционное саамское жилище, устроенное полукругом, наподобие чума. Там мы сели вокруг костра, не переставая поражаться царящему вокруг холоду. Своими попытками найти костюм как можно больше, чтобы в него поместиться, я привлекла к себе внимание, и теперь все члены группы поняли, что я беременна, отчего мне было довольно неловко. Женщины принялись суетиться и ворковать вокруг меня, причитая и вопрошая, зачем мне вообще понадобилось отправиться в путешествие в моем-то положении. Какая разница, где сидеть, вяло отшучивалась я. За эту неделю меня уже в девятнадцатый раз предостерегли от поездок на хаски и в сотый – спросили, смотрю ли я сериал «Истории из роддома». Его я смотрела, но сказала, что нет, в надежде избежать групповой терапии на тему родов, неизменно следовавшей за этим признанием. Не помогло, но я была счастлива, когда наконец меня оставили в покое наедине с оленями.

Саамский народ живет на территории, охватывающей весь север полуострова и поделенной между Норвегией, Швецией, Финляндией и Россией, хотя их предки населяли эти земли около десяти тысячелетий. С появлением на этих территориях государств саамы нередко подвергались дискриминации со стороны их правительств с требованиями доказать свои права на земли, где они жили с незапамятных времен. Сейчас несмотря на то, что по-прежнему существует неравенство, этот народ признан аборигенным, и в Швеции, Норвегии и Финляндии у них есть свои парламенты. Россия не обеспечивает им подобной защиты, и саамы, как и прежде, не застрахованы от насильственного переселения и вторжения на собственную территорию. Положение их всегда будет хрупким и непрочным, ведь эта цивилизация представляет собой совокупность различных культур, живущих на земле, занимаемой различными государствами, и изо всех сил цепляющихся за традиции, от которых большинство современных европейцев пришли бы в ужас.

Саамы традиционно жили охотой, рыбалкой, пушным промыслом и оленеводством, которое и принесло им наибольшую известность. Последнее играет в их культуре настолько важную роль, что по закону Норвегии саамы имеют эксклюзивное право на разведение этих животных. Их разводят для получения мяса и шкуры, используют как ездовых, а однажды даже уплатили ими налоги, вместо монет. Саамские пастухи делают на ушах оленей небольшие надрезы-клейма, и у каждой семьи свой рисунок. Никто лучше их не понимает этих животных и их жизненный цикл.

Саамы верят в то, что и звери, и растения, и даже природные объекты наделены собственной душой.

Все вокруг для них живое: медведи, киты и вороны, вода и ветер, и даже «сиеидис» – каменные образования необычной формы. Они поклоняются богам и духам, а предки играют важную роль в их повседневной жизни; у каждой семьи существует культ той или иной территории. Неудивительно, что олени занимают важное место в саамской мифологии. Их богиня солнца Бейвве каждый день обходит небо в кольце из оленьих рогов, озаряя землю лучами плодородия. В день зимнего солнцестояния ей приносили в жертву белую самку оленя. С возвращением солнца в ее честь обмазывают двери сливочным маслом, которое тает перед ней.

В мифологии упоминаются и «мяндаши», или олени-оборотни, дети шаманки, принимающей облик женщины и оленихи. Она обладает такой мудростью и живет так давно, что кажется, будто бы в оленьей шкуре существовала еще до сотворения мира.

Сама я почти ничего не знала об оленях, кроме того, что они неизменные спутники Санта-Клауса. Вблизи оказалось, что они гораздо более дикие, чем я думала, да к тому же странно дергают головой и вращают глазами, показывая их белки. У кого-то рога покрыты мхом, свисающим длинными нитями. «Это потому, что их скоро сбросят – до прихода весны», – объясняет наша хозяйка, Трине. «Олени-самцы, – рассказывает она, – пользуются своими рогами как оружием в борьбе за самок, а под конец брачного сезона сбрасывают их. Потом рога отрастают вновь, и в первые несколько месяцев они мягкие и нежные, так что на их поверхности видны все сосуды и прожилки; затвердевают они только к осени, когда вновь начинается пора брачных боев. У самок другой цикл обновления рогов. Оленята рождаются в ту самую пору, когда рога самцов еще слишком мягкие, и самки с помощью своих рогов защищают детенышей от хищников». Так значит, тот олень с величественными, словно корона, обросшими мхом рогами был самкой.

Потом каждый из нас получил возможность прокатиться в оленьей упряжке. Мне подобрали самую смирную, и все равно я ощущала каждую кочку на обледеневшей глади озера, хоть сани и были устланы мягкими оленьими шкурами. После катания нас пригласили в юрту, лавву, погреться и подкрепиться горячим супом из оленины. Когда я доела свою порцию, Трине поспешила за добавкой.

«У тебя ведь нет рожек, мама-олениха, – сказала она, – так что мы взамен накормим тебя супом».

Глаза у меня наполнились слезами, ведь ей удалось выразить словами то, что я не могла. Во время беременности я была беззащитной, не могла постоять за себя. Олени знали, что поможет им пережить зиму; я – нет.

В Тромсё я узнала, что даже в холодной тьме полярной ночи есть место удивительным чудесам, а заодно поняла, что как бы ни старалась, все же была не в силах справиться с происходящими в моей жизни переменами. Мне не хватало рогов…

Я сбежала в другую страну, чтобы убедить саму себя в том, что могу продолжать жить как раньше, но и там увидела лишь собственное отчаяние, отраженное во льдах.

И все же там я постигла и принятие – принятие границ собственных возможностей и будущего, что ждало меня. Я узнала, что в этот самый момент была уязвима и меня легко можно было победить, но так будет не всегда. Я научилась отпускать и сдаваться. Научилась мечтать. Теперь у меня были фотографии, которые я надеялась в будущем показать тому, кого еще не знала, и сказать: «Смотри, здесь ты на фоне северного сияния».

На земле осталось мало народов, обладающих такой же богатой и сложной мифологией, как у саамов, умеющих тонко чувствовать окружающий мир и присутствие предков. Предки эти живут в каждом камне и скале, в самом ветре, помогающем идти вперед. Большинству из нас приходится придумывать собственные легенды, чтобы хоть как-то выжить. Стоя в лучах северного сияния, я представила себе первый подарок, который вручу своему сыну, семя его собственной, личной легенды.

«Ты был таким сильным, что иногда мне казалось, что своей силой ты превзойдешь и меня: ведь ты оказался за Полярным кругом еще до своего рождения».

Перед отъездом мы выбрали первую игрушку, которую ему подарим: маленького плюшевого белого медвежонка, стоящего на четырех лапах. Он с нами до сих пор, и зовут его Тромсё.

Голод

Вокруг все сковала январская стужа, а я вдруг понимаю, что сегодня я – волчица. Сейчас я помню лишь о необходимости выслеживать добычу, выйти из логова и отстаивать свою территорию. Я ощущаю тревогу, очень похожую на голод.

Я – воплощенное смятение и беспокойство, голова – словно лабиринт перепутанных дорог, бурлящий котел мыслей, которые вот-вот выплеснутся наружу.

Хочется быть всем, но я ничто. Я как пустая чаша, как расселина в скале, как зияющая дыра в космосе. Я вновь вернулась в те первые дни материнства, когда оставалась один на один с ребенком, стараясь сохранять спокойствие, настраиваться на любовь и высоконравственность. Но на одной доброй воле далеко не уедешь, и вскоре я иссякла. В то утро, глядя, как Х. как ни в чем не бывало уходит на работу, я готова была плюнуть вслед его удаляющейся тени. Он не виноват, и я это знаю. Но жизнь в который раз показала мне свой оскал, и мне не на ком больше сорвать злость.

Над моим столом висит открытка – репродукция гравюры Уильяма Блейка, на которой маленький человечек закинул веревочную лестницу на Луну. Его нога едва занесена над нижней ступенькой, а впереди – невозможно долгий путь. «Я хочу! Я хочу!» – гласит подпись под репродукцией. Вот и я, как тот человечек, вечно карабкаюсь навстречу невозможному. Сегодня меня тошнит от этих желаний, и я стараюсь как могу быть предельно спокойной и идеальной матерью, тогда как в горле у меня комом стоят истории, которых я никогда не напишу. Я боюсь, что это будет продолжаться вечность, что на моем пути один за другим будут вставать препятствия и преграды, мешающие мне заниматься тем единственным, что помогает мне не сойти с ума. Хотя теперь, когда мне больше не нужно думать о преподавательских обязанностях, я понимаю, что этот клубок мыслей и идей так и не вырвется из моей груди и не прольется на бумагу. Теперь мне остаются лишь прогулки.