Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 18)

Луна подтянула пижамные штанишки, подошла к столу и залезла на скрипящий стул.

– Попробуй мороженое, – сказал отец, отламывая еще немного от крыши.

Мать одной рукой протянула ему маленькую тарелку, а другой обняла его за шею.

– Папочка, папочка! – вскрикнула Луна. – Дверная ручка еще на месте. Крошечный орешек. Можно я его съем? – И она потянулась к дверке, вытащила орех и разгрызла с хрустом, сильно моргая при этом.

– Иди сюда, мой мальчик, – сказал отец.

Но Солнце не отходил от двери. Вдруг он вскинул голову и пронзительно закричал.

– Это ужасно, ужасно, ужасно! – всхлипывал он.

– Вот видишь! – сказала мама. – Я же говорила!

– Ну-ка прочь отсюда! – сказал отец, от прежнего веселья которого ни осталось и следа. – Сию же минуту. Прочь!

И, громко рыдая, Солнце поплелся в детскую.

Дочери покойного полковника

I

Следующая неделя обещала стать одной из самых напряженных в их жизни. Даже когда они ложились в кровать, отдыхало только тело, а голова продолжала что-то придумывать, обсуждать, задавать вопросы, решать, пытаться припомнить, где…

Констанция вытянулась как статуя: руки по бокам, нога на ногу, покрывало до подбородка. Неподвижный взгляд в потолок.

– Думаешь, отец не возражал бы, если бы мы отдали его цилиндр швейцару?

– Швейцару? – резко переспросила Джозефин. – Почему именно ему? Что еще за причуды?

– Потому что, – медленно произнесла Констанция, – ему, должно быть, часто приходится бывать на похоронах. На кладбище я заметила на нем котелок. – Она выдержала паузу. – Именно тогда мне закралась в голову мысль, что он бы очень обрадовался цилиндру. Мы должны ему что-нибудь подарить! Ведь он был так мил с отцом.

– Но ведь это цилиндр отца, он его носил! – вскричала Джозефин, повернувшись на подушке и пытаясь различить в темноте Констанцию. Вдруг, в одно ужасное мгновение, она едва не хихикнула. Конечно, ей меньше всего хотелось хихикать именно сейчас. Скорее всего, сработала привычка. Много лет назад, когда они не спали по ночам, болтая, их кровати просто ходили ходуном. А теперь голова швейцара, сначала исчезнув, высунулась вдруг, как свеча, из-под отцовской шляпы… Смех раздирал Джозефин изнутри; она крепко сжала кулаки, пытаясь перебороть его, а потом сердито уставилась в темноту и крайне строго произнесла: «Не забывай».

– Решим завтра, – сказала она.

Констанция ничего не ответила и лишь вздохнула.

– Думаешь, нам стоит перекрасить пеньюары?

– В черный? – почти прокричала Джозефин.

– А в какой же еще? – удивилась Констанция. – Я тут вот что подумала: как-то не совсем честно получается – за порогом носить только черное, а дома…

– Но ведь нас здесь никто не видит, – сказала Джозефин и так резко дернула за покрывало, что ноги ее внезапно оказались неприкрытыми и пришлось подняться на подушке, чтобы снова их спрятать.

– Кейт видит, – возразила Констанция. – И почтальон вполне может.

Джозефин вспомнила о своих бордовых домашних туфлях, которые отлично подходили к пеньюару, и о любимой паре домашней обуви Констанции, насыщенно зеленого цвета, тон в тон к ее ночному платью. Черные! Два пеньюара и две пары шерстяных туфель, крадущихся в ванную, словно черные кошки.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказала она.

Тишина. Потом Констанция сказала:

– Завтра нужно будет отправить письма и получить цейлонскую почту… Сколько ответов уже пришло?

– Двадцать три.

Джозефин ответила на все двадцать три, и каждый раз, когда доходило до слов «Нам так не хватает нашего дорогого отца», она срывалась и вынуждена была пользоваться носовым платком, а в некоторых случаях – даже утирать светло-голубую слезу краешком промокательной бумаги. Как странно! Она не могла притворяться, тем более двадцать три раза подряд. Даже сейчас, когда она с грустью произносила про себя: «Нам так не хватает нашего дорогого отца», она могла бы заплакать без всяких усилий.

– Марок хватает? – спросила Констанция.

– Откуда мне знать? – рассердилась Джозефин. – Какой смысл спрашивать меня об этом сейчас?

– Мне просто интересно, – спокойно ответила Констанция.

И снова тишина. Донесся едва уловимый шорох, резкое движение, прыжок.

– Мышь, – произнесла Констанция.

– Этого не может быть, потому что в доме нет ни единой крошки, – сказала Джозефин.

– Но откуда ей знать, что их нет? – сказала Констанция.

Ее сердце сжалось от жалости. Бедняжка! Она пожалела, что не оставила на туалетном столике крошечного кусочка печенья. Сама мысль о том, что мышка ничего не найдет, ужаснула ее. Что же делать?

– Ума не приложу, как им вообще удается выживать, – медленно произнесла она.

– О ком ты? – спросила Джозефин.

– О мышах. – Констанция ответила громче, чем планировала.

Это разозлило Джозефин.

– Что за глупости, Кон! – воскликнула она. – При чем тут мыши? Ты бредишь во сне.

– Я не сплю, – сказала Констанция. Чтобы убедиться в этом, она закрыла глаза. И, конечно, уснула.

Джозефин свернулась клубочком, подтянула колени, прикрыла уши кулаками и изо всех сил прижалась щекой к подушке.

II

Дело осложнялось еще и тем, что всю эту неделю с ними проведет сестра Эндрюс. Они сами виноваты: нечего было ее приглашать. Это была идея Джозефин. В то утро – последнее утро, когда доктор ушел, Джозефин предложила Констанции:

– Может, будет мило попросить сестру Эндрюс погостить у нас неделю?

– Очень даже мило, – ответила Констанция.

– Я подумала, – быстро продолжила Джозефин, – что сегодня днем, после того, как мы рассчитаемся, я скажу ей: «Нам с Констанцией было бы очень приятно, после всего, что вы для нас сделали, сестра Эндрюс, если бы вы остались погостить у нас неделю». Мне придется подчеркнуть слово «погостить» на случай, если…

– Что ты, она вряд ли будет рассчитывать на оплату! – воскликнула Констанция.

– Кто знает, – рассудительно ответила Джозефин.

Сестра Эндрюс, конечно, тут же согласилась. И это доставит им хлопот. Придется регулярно собираться за столом для обеда и ужина в положенное для этого время, тогда как если бы они были одни, то Кейт просто приносила бы им поднос в любое место, где бы они ни находились. Прием пищи, даже когда самое тяжелое осталось позади, оставался довольно серьезным испытанием.

Сестра Эндрюс просто обожала масло. Они не разделяли ее чувств к маслу, а сестра Эндрюс пользовалась их добротой. Одна ее привычка была особенно раздражающей: она просила ломтик хлеба, чтобы доесть то, что оставалось у нее в тарелке, и, едва прожевав, как бы невзначай – конечно, это было намеренно – тянулась за очередной порцией. В такие моменты Джозефин сильно краснела и не отводила своих глаз-бусинок от скатерти, как будто это была паутина, в которой запуталось редкое насекомое. Продолговатое бледное лицо Констанции вытягивалось и замирало, и она устремляла взгляд куда-то вдаль – сквозь пустыню, туда, где вереница верблюдов разматывалась, как шерстяная нить…

– Когда я проживала у леди Тукс, – сказала сестра Эндрюс, – у нее было такое изящное маленькое устройство для масла. На краю стеклянного блюда балансировал серебряный Купидон с крошечной вилкой в руках. И если вам хотелось немного масла, стоило просто нажать на его ступню, как он тут же наклонялся и подцеплял кусочек для вас. Так миленько.

Джозефин с трудом вынесла это и только бросила:

– Я нахожу это очень расточительным.

– Почему же? – удивилась сестра Эндрюс, глядя на нее поверх очков. – Не думаю, что кто-нибудь станет брать масла больше, чем нужно, не правда ли?

– Позови служанку, Кон! – воскликнула Джозефин. Она боялась сказать что-то лишнее.

Гордая юная Кейт, заколдованная принцесса, вошла, чтобы узнать, чего на сей раз хотят эти облезлые кошки. Она собрала со стола тарелки и водрузила на него блюдо с дрожащим белым бланманже.

– Подай джем, пожалуйста, Кейт, – вежливо попросила Джозефин.

Кейт опустилась на колени, распахнула дверцу буфета, заглянула под крышку кастрюли с джемом – она оказалась пуста – поставила ее на стол и удалилась.

– Боюсь, – сказала сестра Эндрюс через минуту, – что джем кончился.

– Какая жалость! – воскликнула Джозефин. Она прикусила губу. – Что же делать?