Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 10)

– Дорогой, не переживай. Тебе не грозит когда-либо растолстеть. Для этого у тебя слишком много энергии.

– Да, думаю, ты права, – ответил он, успокоенный в сотый раз, и, достав из кармана перламутровый перочинный ножик, принялся за свои ногти.

– Завтрак, Стэнли, – раздался в дверях голос Берил. – Ох, Линда, мама передала, чтобы ты пока не вставала. – В дверном проеме показалась голова Берил, в волосах ее красовалась большущая гроздь сирени. – Все, что мы оставили вчера на веранде, промокло насквозь. Ты бы только видела нашу бедную матушку, как она пытается высушить столы и стулья. В любом случае ничего страшного не случилось… – произнесла она, едва удостоив Стэнли взглядом.

– Ты предупредила Пэта, чтобы подогнал коляску вовремя? До конторы добрых шесть с половиной миль.

«Представляю, что здесь будет твориться по утрам, – подумала Линда. – Он тут всех с ума сведет!»

– Пэт, Пэт! – донесся голос служанки. Пэта, очевидно, было не так просто отыскать, и ее надоедливый голос блеял по всему саду. Линда не успокоилась, пока окончательно не захлопнулась входная дверь и ей не сообщили, что Стэнли действительно ушел.

Позже она услышала голоса детей, играющих в саду. Бесстрастный, негромкий голос Лотти звал: «Ке-зи. Иза-бел-ла». Она всегда терялась или теряла других, чтобы потом, к своему удивлению, найти их за ближайшим деревом или за углом. «Ах, вот вы где!» После завтрака их выдворили на улицу и велели не возвращаться в дом, пока не позовут. Изабелла катила аккуратную коляску с надменными куклами, и, к огромному удовольствию Лотти, ей было позволено идти рядом, держа игрушечный зонтик над головой восковой куклы.

– Кези, куда это ты собралась? – спросила Изабелла, которая пыталась найти какую-нибудь легкую рутинную работу для Кези, чтобы раздавать ей указания.

– Ну я просто ухожу, – ответила Кези…

Больше она их не слышала. Комнату заполнял резкий свет. Линда и прежде ненавидела, когда жалюзи поднимали до самого верха, но по утрам это было особенно невыносимо. Она отвернулась к стене и беззаботно водила пальцем по обоям, обрисовывая контур мака с листом, стеблем и толстеньким набухшим бутоном. В тишине мак словно бы ожил под ее рукой. Она чувствовала липкие шелковистые лепестки, стебель – волосатый, как кожица крыжовника, шершавый лист и налитой лоснящийся бутон. Предметы часто оживали таким образом. Не только большие, как мебель, но и жалюзи, и узоры на вещах, и бахрома на одеялах и подушках. Как часто кисточки бахромы на ее одеяле превращались в веселую процессию танцоров со священниками! А бывало, что кисточки вовсе не танцевали, а величаво шествовали, наклонившись вперед, словно молясь или напевая. И склянки с лекарствами нередко превращались в ряд человечков в коричневых цилиндрах, а кувшин из умывальника имел свойство сидеть в раковине, как упитанная птица в круглом гнезде.

«Прошлой ночью мне снились птицы», – вспомнила Линда. Что именно снилось? Это она забыла. А самым странным в оживающих вещах было то, что они делали. Они прислушивались к каждому звуку, словно бы наполнялись каким-то таинственно важным содержанием, и, наполнившись, казалось, улыбались. Но их лукавые тайные улыбки предназначались не ей одной; предметы состояли в тайном обществе и перебрасывались улыбками между собой. Иногда, заснув днем, Линда просыпалась и не могла пошевелить и пальцем, не могла даже взглянуть влево или вправо, потому что там были ОНИ; иногда, выходя из комнаты и оставляя ее пустой, она знала, что, когда захлопнется дверь, ОНИ тут же заполнят ее. Порой по вечерам, когда она была наверху, а все остальные внизу, ей с трудом удавалось скрыться от НИХ. Тогда она не могла никуда убежать, не могла даже напеть какую-то мелодию. Пыталась бросить небрежное «Куда же делся тот старый наперсток?», но ИХ было не провести. ОНИ знали, как она напугана; ОНИ видели, как она отворачивается, проходя мимо зеркала. Линда всегда чувствовала: ИМ что-то нужно от нее, – и знала, что, если она сдастся и стихнет, точнее не просто стихнет, а замолчит, неподвижно замрет, что-то действительно случится.

«Как же сейчас тихо», – подумала Линда. Она широко открыла глаза, до нее доносились звуки тишины, плетущей свою мягкую бесконечную паутину. Она еле слышно дышала, она едва дышала вообще.

Да, все ожило вплоть до мельчайших, крошечных частиц, и она не чувствовала под собой кровати, парила в воздухе. Казалось, что только она здесь слушает, широко раскрыв внимательные глаза, ожидая кого-то, кто не приходил, ожидая чего-то, что не случалось.

VI

В кухне за длинным сосновым столом старая миссис Фэйрфилд мыла посуду после завтрака. Окно кухни выходило на большой газон, который вел к грядкам с овощами и ревенем. С одной стороны к лужайке примыкали посудомоечная и прачечная, а над белеными стенами пристройки раскинулась виноградная лоза. Вчера миссис Фэйрфилд заметила, что несколько крошечных закрученных усиков пробились сквозь щели в потолке посудомоечной, а все окна в ней затянуло густым зеленым кружевом.

– Мне очень нравится виноградная лоза, – заявила миссис Фэйрфилд, – но я не думаю, что виноград здесь созреет. Для этого нужно австралийское солнце. – И она вспомнила, как Берил, совсем маленькая, собирала белый виноград с лозы на задней веранде дома в Тасмании и ее укусил в ногу огромный красный муравей. Она представила себе маленькую Берил в клетчатом платьице с красными ленточками на плечах, которая так неистово вопила, что половина улицы бросилась на подмогу. Как же сильно распухла нога малышки! Ох! У миссис Фэйрфилд перехватило дыхание от одного только воспоминания. «Бедное дитя, как же это было страшно!» Поджав губы, она подошла к плите за горячей водой. Вода пенилась в большом тазу, наверху сверкали розовые и голубые пузырьки. Руки старой миссис Фэйрфилд были обнажены до локтя и имели ярко-розовый цвет. На ней было серое платье из фуляра[13] с узором из крупных анютиных глазок, белый льняной фартук и высокий муслиновый чепец, напоминавший форму для пудинга. Ворот платья был заколот брошью в виде серебряного полумесяца с пятью сидящими на нем маленькими совами, а на шее висела нитка черных бус.

Казалось, что она провела на этой кухне много лет, успев стать ее неотделимой частью. С уверенностью и точностью расставляла посуду, неторопливо и размеренно двигалась от плиты к буфету, заглядывала в кладовку и буфет, словно там не было ни одного незнакомого уголка. Когда она закончила наводить порядок, все на кухне сложилось в единый орнамент. Миссис Фэйрфилд стояла в центре помещения, вытирая руки о клетчатую салфетку; на губах ее сияла улыбка: она считала, что все выглядит очень мило, и это доставляло ей удовольствие.

– Мама, ты здесь? – позвала Берил.

– Да, дорогая. Ты что-то хотела?

– Нет. Я сейчас! – Берил ворвалась, раскрасневшаяся, таща с собой две большие картины.

– Мама, что делать с этими ужасными китайскими картинами, которые Чан Вей, разорившись, отдал Стэнли? Глупо думать, что они имеют какую-то ценность лишь потому, что висели во фруктовой лавке Чан Вея… Не понимаю, зачем Стэнли их хранит. Уверена, он тоже считает их отвратительными, а не выбрасывает из-за рам, – ядовито сказала она. – Думает, что за эти рамы можно будет что-то выручить.

– Может, повесить их в коридоре? – предложила миссис Фэйрфилд. – Там их навряд ли кто-то заметит.

– Не могу. Там не осталось места. Я развесила там фотографии его конторы до и после строительства, и подписанные фотографии его деловых партнеров, и тот ужасный увеличенный портрет Изабеллы, где она лежит на коврике в одной рубашонке. – Берил обвела тихую кухню сердитым взглядом. – Я знаю, что делать! Повешу их тут. А Стэнли скажу, что они немного отсырели при переезде, поэтому я пока оставила их в кухне.

Подтянув стул, она запрыгнула на него, схватилась за молоток, достала огромный гвоздь из кармана передника и тут же вбила его в стену.

– Вот! То что надо! Мама, подай мне картину.

– Секунду, девочка моя, – миссис Фэйрфилд протирала резную раму из черного дерева.

– Ну что ты, мама, нет никакой необходимости стирать с них пыль. Понадобится много лет, чтобы прочистить все эти загогулинки. – Она хмурилась, глядя на мать сверху, и даже прикусила губу от нетерпения. Мамина неторопливость выводила ее из себя. «Стареет», – снисходительно предположила она.

Наконец обе картины заняли место на стене. Берил спрыгнула со стула, убрала маленький молоток.

– Смотрятся не так уж плохо, не правда ли? – спросила она. – И в любом случае никому не придется на них глядеть, кроме Пэта и служанки… Мам, у меня там что, паутина на лице? Я залезала в шкаф под лестницей, и теперь что-то щекочет мне нос.

Но прежде чем миссис Фэйрфилд успела посмотреть, Берил отвернулась. Кто-то стучал в окно: это Линда кивала, улыбаясь. Без шляпы, с вьющимися крупными кольцами волосами, она куталась в старую кашемировую шаль.

Они услышали, как поднялась щеколда на двери в посудомоечную, и Линда оказалась с ними рядом.

– Я так проголодалась, – сказала она. – Можно что-то поесть, мама? О, какая кухня. Здесь будто бы написано «Мама» – и всё уже на своих местах.

– Я приготовлю тебе чай, – сказала миссис Фэйрфилд, постелив чистую салфетку на углу стола. – И Берил может выпить чашечку с тобой.