Кэтрин Мэнсфилд – Вечеринка в саду [сборник litres] (страница 12)
В воскресенье утром они будут ходить в церковь – вместе с детьми и со всеми домочадцами. Кстати, нужно занять место – по возможности на солнечной стороне и в передних рядах, чтобы не было сквозняка от двери. Он вообразил, как нараспев произносит: «Ты, одолев жало смерти, отверз верующим Царство небесное»[15] – и будто бы наяву увидел на углу скамьи аккуратную табличку с латунной окантовкой: «Мистер Стэнли Бернелл и его семья»… Остаток дня он будет проводить с Линдой. Вот они гуляют по саду – она держит его под руку, а он подробно объясняет, чем будет заниматься в конторе на следующей неделе. Она произнесет: «Дорогой, я думаю, это очень мудро…» Разговоры с Линдой были прекрасным подспорьем, хотя они часто уходили от темы.
Черт побери! Не очень-то быстро они едут. Пэт снова придерживает лошадь. Ух! Мучение! У него засосало под ложечкой.
Каждый раз, когда Бернелл приближался к дому, его охватывала своего рода паника. Не успев оказаться в воротах, он уже кричал любому, кто попадался ему на глаза: «Все в порядке?» И так до того момента, пока не раздавался голос Линды: «Стэнли! Ты вернулся?» Это был единственный минус жизни за городом – путь домой отнимал чертовски много времени… Но отсюда было уже не так далеко. Они поднялись на последний холм, а дальше – под гору, не более полумили.
Пэт провел хлыстом по спине кобылы, как бы упрашивая: «Гоп, поехали. Ну же»
До заката оставалось несколько минут. Все вокруг казалось неподвижным, залитым ярким металлическим светом, и с пастбищ по обе стороны дороги доносился кроткий аромат спелой травы. Железные ворота были открыты. Коляска проскочила в них, поднялась по дороге и обогнула «островок», остановившись точно напротив веранды.
– Понравилась кобылка, сэр? – спросил Пэт, вскакивая со своего места и улыбаясь.
– Весьма, Пэт, – ответил Стэнли.
Линда показалась из стеклянной двери; голос зазвенел в полумраке:
– Стэнли! Ты вернулся?
При этих словах его сердце заколотилось так бешено, что он с трудом сдержался, чтобы не броситься вверх по ступенькам и не сжать ее в объятиях.
– Да, вернулся. Все в порядке?
Пэт уже направил коляску к воротам, выходящим на задний двор.
– Погоди, – позвал Бернелл. – Подай мои покупки. – И обратился к Линде: – Я привез тебе устриц и ананас, – как будто привез ей урожай всей земли.
Они зашли в холл – Линда в одной руке несла банку с устрицами, а в другой – ананас. Бернелл прикрыл стеклянную дверь, скинул шляпу, обнял ее и прижал к себе, целуя в макушку, в уши, в губы, в глаза.
– О дорогой! Дорогой! – воскликнула она. – Подожди же минутку. Позволь мне убрать это. – Она сложила покупки на маленький резной стул. – Ты носишь в петлице черешню? – Она вынула ягоды и повесила ему на ухо.
– Нет, милая. Это тебе.
Она сняла их с уха.
– Ты не возражаешь, если я попробую их чуточку позже? Боюсь испортить аппетит перед ужином. Пойдем посмотрим на детей, им как раз подали чай.
На столике в детской горела лампа. Миссис Фэйрфилд резала хлеб и намазывала его маслом. Три девочки сидели за столом в просторных нагрудниках, на которых были вышиты их имена. Завидев отца, они принялись вытирать рты, чтобы поцеловать его. Окна были открыты, на каминной полке стоял кувшин с полевыми цветами, а под потолком висело облако мягкого света от лампы.
– Выглядит очень даже уютно, мама, – сказал Бернелл, моргая от света. Изабелла и Лотти сидели по разные стороны стола, Кези – в конце, а место напротив было свободно.
«Вот где будет сидеть мой мальчик», – подумал Стэнли и крепче сжал Линду за плечо. Боже, он чувствовал себя настолько счастливым, что сам себе казался дураком!
– Так и есть, Стэнли. Здесь очень уютно, – сказала миссис Фэйрфилд, нарезая хлеб для Кези на маленькие кусочки.
– Вам здесь больше нравится, чем в городе, а, дети? – спросил Бернелл.
– Конечно, – хором ответили все три маленькие девочки, а Изабелла добавила: «Спасибо, дорогой папочка».
– Пойдем наверх, – сказала Линда. – Я принесу твои домашние туфли.
Лестница оказалась слишком узкой, чтобы подниматься держась за руки. В комнате было довольно темно. Он услышал, как она ищет спички, ее кольцо постукивало о мрамор каминной полки.
– Дорогая, у меня есть спички. Я зажгу свечи.
Но вместо этого он подошел к ней сзади и обвил руками, прижав ее голову к своему плечу.
– Я так чертовски счастлив, – произнес он.
– Да? – Она повернулась и, положив руки ему на грудь, взглянула прямо в глаза.
– Сам не знаю, что на меня нашло, – смутился он.
На улице уже совсем стемнело, выпала обильная роса. Когда Линда закрыла окно, влажный холод коснулся кончиков ее пальцев. Где-то вдалеке залаяла собака.
– Думаю, скоро покажется луна, – сказала она.
При этих словах, с прохладной росой на пальцах, ей показалось, что луна уже взошла и что ее странным образом залил поток холодного света. Дрожа, она отошла от окна и села на тахту рядом со Стэнли.
В столовой, при мерцающем свете огня, Берил сидела на пуфе и играла на гитаре. Она приняла ванну и переоделась, теперь на ней было муслиновое белое платье в черный горошек, а в волосах красовалась черная шелковая роза.
Она играла и пела вполголоса, как бы со стороны любуясь тем, как поет и играет. Свет пламени мерцал на ее туфлях, на румяной гитаре, на бледных пальцах…
«Если бы я была снаружи и, заглянув в окно, увидела себя, о, я была бы в восторге», – подумала она и заиграла чуть тише – теперь она не пела, а слушала.
«…Когда я впервые увидел тебя, малышка – о, ты и не догадывалась, что не одна, – ты сидела, положив свои маленькие ножки на пуф, и играла на гитаре. Боже, я никогда не смогу забыть…» Берил вскинула голову и снова запела:
Вдруг в дверь громко постучали. В проеме показалось пунцовое лицо служанки.
– Извините, мисс Берил, мне нужно накрывать на стол.
– Конечно, Элис, – ледяным голосом ответила Берил. Она поставила гитару в угол. Элис вошла с тяжелым черным металлическим подносом в руках.
– Ну я и намаялась с этой духовкой, – сказала она. – Никак не запекалось!
– Надо же, – отозвалась Берил.
Она терпеть не могла эту девицу. Вбежав в гостиную, где царил полумрак, Берил принялась расхаживать взад и вперед, по-прежнему взволнованная… Над камином висело зеркало. Она оперлась руками о каминную полку и стала рассматривать свое тусклое отражение. Как же она хорошо выглядит, но никто этого не видит, вообще никто!
– Зачем тебе страдать? – спрашивало лицо в зеркале. – Ты создана не для этого… Улыбнись!
Берил улыбнулась, и улыбка ее была настолько очаровательна, что она улыбнулась снова, и на сей раз искренне.
VIII
– Доброе утро, миссис Джонс.
– Ох, доброе утро, миссис Смит. Я так рада вас видеть. Вы привели с собой детей?
– Да, близнецов. С тех пор как мы не виделись, у меня родился еще один ребенок, и все случилось так быстро, что я не успела подготовить малышке приданое. Поэтому пришлось оставить ее дома… Как ваш муж?
– У него все хорошо, спасибо. Он недавно сильно простудился, но королева Виктория, моя крестная, отправила ему ящик ананасов, и он тут же выздоровел. Это ваша новая прислуга?
– Да, ее зовут Гвен. Она у нас всего два дня. Гвен, это моя подруга – миссис Смит.
– Доброе утро, миссис Смит. Ужин будет готов через десять минут.
– Вообще-то, вам не надо знакомить меня с вашей служанкой! Я просто позову ее, если будет надо.
– Она скорее экономка, чем служанка, а экономок принято представлять, я-то знаю, потому что у миссис Сэмюэл Джозефс была экономка.
– Ну что вы, не спорьте, – небрежно отозвалась служанка, взбивая шоколадный заварной крем половинкой сломанной бельевой прищепки. Обед красиво запекался на бетонной ступеньке. Служанка принялась раскладывать салфетки на розовой садовой скамье. Каждому – по две тарелки из листьев герани, вилка из сосновых иголок и нож-веточка. На лавровом листе лежали три маргаритки – яйца-пашот, несколько лепестков фуксии – ломтики холодной говядины, маленькие тефтели, сделанные из земли, воды и семян одуванчика, и шоколадный крем, который решили подавать в пауа-ракушке[16], где он и был приготовлен.
– Не беспокойтесь о моих детях, – любезно сказала миссис Смит. – Если вы сможете наполнить эту бутылку водой из-под крана… я имею в виду молоко.
– Хорошо, – ответила Гвен и шепотом обратилась к миссис Джонс: – Может, я попрошу у Элис немного настоящего молока?
Но тут кто-то позвал дам из передней части дома, и званый обед расстроился, от него остались лишь очаровательный столик, а яйца-пашот и тефтели пошли на съедение муравьям и старой улитке, которая высунула свои дрожащие рожки с края скамейки и принялась грызть тарелку-листок.
– Дети, сюда! Пришли Пип и Рэгс.