Кэтрин Грей – Год без мужчин. Чему я научилась без свиданий и отношений (страница 34)

Знакомлюсь с эмоционально недоступными партнерами

Я рассказываю Хильде, что, не считая двух случаев, меня привлекают мужчины, похожие на отца: обаятельные, притягательные, энергичные, но в конечном итоге эмоционально недоступные. Ну и, кроме того, бабники. Такие мужчины интересовались мною, но увиливали от обязательств. И не только по отношению ко мне. Будто я робот-металлоискатель мужчин, боящихся серьезных отношений. Бзззз. «Нашла!»

Приняв во внимание мои рассказы об отце и первом отчиме (когда мне было 11–15 лет), она приходит к выводу, что я ищу мужчину, «чувствующего себя непринужденно и уверенно, как дома, даже когда его присутствие в этом доме нежелательно». Она спрашивает, есть ли такой тип поклонника, от которого я шарахаюсь. И я отвечаю, что меня отталкивает настойчивая заинтересованность. Хильда считает, что это неудивительно, ведь я никогда не чувствовала ничего подобного от отца. Поэтому такие проявления чувств кажутся мне непривычными и даже угрожающими.

И в результате, если увлеченность партнера оценивается на 80–100 %, я обязательно найду в нем изъяны, чтобы отвязаться, даже если сначала он мне понравился. Но когда мужчина увлекается на 60–79 %, тогда подсаживаюсь я и становлюсь смайликом с глазами в форме сердца. Если его увлеченность меньше 60 %, тут срабатывает самоуважение и я тут же его отшиваю, но эту нехватку в 20–40 % воспринимаю как романтический прокол.

Мои любовные перипетии сдерживались четырьмя стенами из ссор, страха потерять его интерес, фокусировании на сексе и нежелании прекращать даже нездоровые отношения.

Я всегда думала, что подсознательно ищу мужчину, похожего на отца, чтобы исцелить родительские травмы и обрести любовь. Хильда видит это по-другому. «Ты ищешь людей, чтобы снова ранить себя», – говорит она, вызывая у меня шок. Мне кажется, что «партнер» – это анаграмма «родителя», некий эскиз, который мы бессознательно тащим за собой во взрослую жизнь.

На ее вопрос «чего я хочу от идеального партнера» я тут же отвечаю: «Стабильности и безопасности». Только несколько часов спустя до меня доходит, что именно эти две вещи были «потеряны» в моем детстве. А еще понимаю, что, по иронии, эти вещи пугают и отталкивают меня, когда я на самом деле их получаю.

И еще говорю, что хочу гипотетических отношений, которые «базировались бы в основном на дружбе, а не на сексе». Я произношу эти слова и удивляюсь сама себе. В своем я уме? Священная корова. Я даже не знала, что хочу этого! Ведь по моему постоянному утверждению, секс – это то, что отделяет отношения от дружбы, поэтому он был поднят на особый пьедестал как чрезвычайно важный элемент. Хильда продолжает вытаскивать из меня правдивые признания. Это тревожно, страшно и важно.

Правдивые признания

Обсуждая неверность Тома, до меня доходит то, чего раньше не подозревала, – в разрыве я обвиняла себя. Сказав Хильде, что его внезапная измена была для меня резким ударом по зубам, и учитывая чувство «полной защищенности и уверенности в себе», я поймала себя на мысли, что, возможно, здесь была доля и моей вины. Ответственность за мою беспечность лежит на мне. Я перестала регулярно пользоваться макияжем и вместо платьев напяливала спортивные штаны.

«Может, я совсем распустилась», – говорю я, прежде чем поймать себя на мысли: «Какого черта я несу?!»: Хильда отмечает, что это звучит как язык, используемый моим покойным отцом, заимствованный из лексикона ирландского патриархата 1950–1970 годов, когда он рос.

Я даже не знаю, подсознательно ли беру ответственность за его измену на себя. Головой понимаю бредовость ситуации, но эмоционально все равно попадаюсь на крючок. Стоит задуматься. Скорее всего, мои проблемы берут корни в детстве и установках: женщины ответственны за удержание интереса мужчины.

Хильда предполагает, что причина когнитивного диссонанса, противоречивости многих наших убеждений в том, что усвоенные в детстве «правила» часто живут в подсознании, а мы даже не подозреваем о них. «Подсознание находится ниже вашего сознания, на периферии вашего зрения. Это то, что вам видится лишь краем глаза, – объясняет она. – А бессознательное находится сзади, в слепой зоне. Вы не подозреваете, что оно там, даже если оно очень близко».

Я всегда думала, что подсознательно ищу мужчину, похожего на отца, чтобы исцелить родительские травмы и обрести любовь.

Умом понимаю, что вовсе не виновата в неверности партнера, но в моей слепой зоне есть неосознанное противоречивое убеждение, существующее до сих пор.

Мы говорим о схеме моего отца – он расставался с сорокалетними женщинами и менял их на более молодых в тридцать плюс. Он проворачивал эту схему четыре раза, в конце концов остановившись на женщине всего на несколько лет старше меня. Я рассказываю, как отец однажды сказал мне, что после 25 лет женщины начинают увядать, используя эпитеты «вышедшая в тираж» и «уже не та, что раньше» по отношению к сорокалетним женщинам.

Поэтому у меня в голове цифра «40» была отмечена тревожным сигналом «ЧЕРТ!», и я была уверена, что необходимо привлечь мужчину еще до того, как моя основная валюта (внешность) потеряла бы ценность и стала бесполезной. Я читаю написанное и поражаюсь, но, по факту, эта женоненавистническая идея жила в моей голове много лет. И Хильда считает, что нечего удивляться такому глубокому влиянию, – ведь отец не просто сказал это, он жил по этому принципу.

Хильда также чувствует, что отец был поздним ребенком, «несчастным случаем» и чувствовал себя нелюбимым и нежеланным своей сорокалетней матерью. О! И это дает ключ к пониманию, что, возможно, все его претензии по отношению к сорокалетним не зависели от самих женщин, а были связаны с собственными проблемами из детства. Я чувствую некоторое угрызение совести, и тут дело не только во мне. У каждого есть свой собственный рюкзак камней, который они тащат на себе всю свою жизнь.

Кроме того, я упоминаю 45-летний возраст в таком контексте: «Я теперь в счастливом ожидании своих 45 лет, чтобы встретиться с кем-то».

«А почему именно 45?» – интересуется Хильда, и до меня доходит, что в этом возрасте мама встретила моего отчима (который прекрасен сверх всякой меры и безоговорочно поддерживает и обожает меня).

Мне понятно: несмотря на то что я определенно счастлива в своем одиночестве, меня не покидает мысль, что в конечном итоге мне нужно с кем-то встретиться. Я только что расширила выделенный себе лимит времени, и теперь цифра «40» не маячит надо мной волшебным мотыльком. Вместо того чтобы в 40 лет все волшебство рассеялось, а моя карета превратилась в тыкву, я иду домой, чтобы чистить дымоходы или что-то там еще, так как продлила свой срок 5–15 годами. Ааааа.

Годичный отпуск от свиданий

Я с гордостью рассказываю Хильде о своем годичном отпуске (без всяких свиданий), о том, как много я тогда гуляла в одиночестве, и что продолжаю время от времени это делать, хотя уже не так беззаботно. Я чувствую легкое приближение паники и иногда прирастаю к телефону, надеясь на новую любовную историю.

Мне кажется, что сейчас Хильда похвалит меня, но вместо этого она говорит: «А тебе не кажется, что все дело тут в умеренности, а не в полном воздержании?»

Тут я задумываюсь.

Она спрашивает, каковы мои надежды на книгу и в чем я хочу убедить читателя.

«Я хочу, чтобы они чувствовали себя полноценными людьми и поняли, что не нужно постоянно быть в поисках какой-то своей половины, что одинокий человек – вовсе не неудачник», – отвечаю я.

Она спрашивает, какую бы я выбрала цифру по шкале от одного до десяти. Насколько я сама в этом убеждена? Я отвечаю, что семь.

«Осознанно я знаю и верю в это, но думаю, что оставшиеся три единицы все еще находятся в моем подсознании, – говорю я. – Потому-то я здесь».

Шкала удовлетворенности одиночеством

Затем Хильда задает мне самые важные вопросы из всего курса: «Что мешает подняться до десяти по шкале удовлетворенности? Как думаешь, чего тебе будет не хватать, когда пройдешь весь путь?»

Она говорит, что люди цепляются за свои пристрастия, будь то расстройства пищеварения, алкоголь, секс, азартные игры или страсть к покупкам, потому что убеждены, что, бросив их, они что-то потеряют. «Расставание с алкоголем, например, тебе показалось забавным, – говорит она. – А как будет на этот раз?»

Что я теряю?

Я не уверена, хочу ли своих детей, но думаю, мне стоит отказаться от перспективы их завести. Как и от перспективы порадовать свою маму, которая спрашивает об этом при каждой нашей встрече.

Наконец, я обнаруживаю страх упустить мужчину. Мне кажется, что если я слишком сильно расслаблюсь, то позволю дивану засосать себя. И не смогу встать. Что кто-то пройдет мимо, а я по уши увязну в зоне комфорта, поедая чипсы за просмотром «Диеты из Санта-Клариты», что никого не замечу. Мне кажется, что нужно сесть прямо и быть готовой к действию. Для меня это открытие. Я понятия не имела, думала ли я об этом или чувствовала подобное.

Так что, если полностью смириться с идеей не иметь детей, перспективой маминого разочарования, и уничтожить мысль, что сидение на мягком диване означает невозможность общения с людьми, тогда, мне кажется, я добьюсь огромного прогресса. А что здесь главное? Я по-настоящему примиряюсь с мыслью, что жизнь без партнера не так уж страшна и имеет массу преимуществ.