Кэтрин Гилдинер – Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом? (страница 28)

– Этот священник очень много общался со мной.

– В каком плане общался?

– В сексуальном. Он делал это в хлеву, снова и снова. Он говорил, как сильно я ему нравлюсь. Мне становилось от этого плохо, не только в ментальном смысле.

Однажды их застукал мужчина, который убирался в хлеву, но лишь покачал головой и продолжил свои дела.

– Я до сих пор помню то сжигающее дотла чувство стыда, – сказал Дэнни. – Потом я понял, что он был не так уж и хорош в животноводстве и садоводстве, он просто хотел делать это со мной. И так продолжалось годами.

Я думаю, он смог прочитать на моем лице шок, который я испытала, услышав эти слова. Признания о сексуальном изнасиловании священниками до сих пор поступали из общества, а про ужасы, которые творились в школах-интернатах, никто не знал. Дэнни рассказал свою историю за три десятилетия до того, как государство принесло извинения всем индейцам и основало Комиссию по установлению истины и примирению.

В то время, когда моему пациенту было десять или двенадцать лет, другой сексуально озабоченный священник, известный своими пристрастиями, управлял школой. Дэнни сказал, что весной, пока мальчики играли в баскетбол на улице, он открывал окно, выкрикивал чей-нибудь номер и совершал жестокий половой акт с выбранным мальчиком.

– Это было унизительно, потому что каждый из команды знал, что случится. Через полчаса он называл другой номер. Потом мы возвращались на поле, будто ничего не произошло. Но все знали, что было, так как это случалось практически с каждым из нас.

Сделав паузу, Дэнни добавил:

– Со мной время от времени, когда мне было восемь или девять, и продолжалось, пока я не начал отбиваться, став подростком. В двенадцать я попал в лазарет из-за высокой температуры, и врач, или кем он там был, изнасиловал меня. Я проснулся весь в бреду, а он сидел на мне. Я никак не мог понять, почему это продолжало происходить со мной.

Он посмотрел на меня в ожидании ответа. Я сказала:

– Те мужчины больны. И это, возможно, причина, почему их отправили туда. Я подозреваю, церковь знала про отклонения, но, вместо того чтобы отлучить их от церкви, они отправили их работать в школы-интернаты, подальше от людских глаз. Думали, никто никогда не сообщит о происходящем.

– Но почему я? Это же не со всеми случалось.

– Думаю, потому что вы высокий и симпатичный. Им надо было выбрать кого-то, почему же не самого симпатичного? В конце концов, они хищники.

Потом произошло кое-то очень шокирующее. После моих слов Дэнни встал и ушел посреди сеанса. Я не имела ни малейшего понятия о причинах. Он не показался на следующих сеансах. Мне стало казаться, что он решил прекратить терапию. Я не хотела вмешиваться и звонить. Обычно в таких редких случаях, когда пациент резко бросает, я пишу письмо или звоню, говоря, что уважаю принятое пациентом решение об уходе и мы могли бы обсудить причину; я объясняю важность решения возникающих конфликтов. Однако еще никто и никогда не уходил во время сеанса.

На самом деле я совершила промах в нескольких главных аспектах. Я предположила, что сделала ошибку, которую бы сделал любой белый человек, но не знала, какую именно. У меня было чувство, что Дэнни ушел навсегда. В этот момент я осознала, как эта терапия важна для меня. Я была поражена культурными отличиями, тем, что государство сыграло немалую роль в попытках искоренить целую культуру. Но самое важное – было что-то невероятно интригующее и благородное в Дэнни как в личности. Я осознала, как сильно им восхищаюсь; он пережил то, что не каждый бы смог.

Я обзвонила кучу целителей и врачей из индейского сообщества, внимала каждому слову, объездила все близлежащие поселения и посещала церемонии окуривания дымом[21]. Я уверена, они были такими же странными для меня, как терапия для Дэнни. В тот период я начала понимать: мировоззрение индейцев и психологические приоритеты очень отличны от наших, присущих людям европоцентричного общества.

Многие белые приходят на терапию, чтобы взять под контроль жизнь или, как сказал один из целителей, чтобы «вести шайбу по жизни». Лечение индейцев, наоборот, направлено на соединение с духом всего мира осознанным способом и на достижение гармонии.

В то время как традиционная психотерапия основана на парадигме «человек против природы», лечение индейцев фокусируется на соединении человека с природой.

Через несколько недель Дэнни вернулся. Когда он начал говорить, будто ничего и не произошло, я прервала его, сказав, что мне бы очень хотелось понять, почему он ушел посреди сеанса в прошлую встречу.

– Индейцы не спорят. – Это все, что он сказал.

Я наконец прервала тишину:

– Дэнни, вы ушли тогда, и я хочу знать почему. Может быть, я нарушила какую-то индейскую традицию, но я белый врач и должна работать в рамках и своих традиций.

Ничего. Он молчал. Я немного гневно произнесла:

– Дэнни, а вам никогда не казалось, что не все индейские традиции хорошие и не все традиции белых плохие? Думаю, мы могли бы поучиться друг у друга. Я буду и дальше тянуть этот разговор, пока вы не скажете.

– Я знаю, что вы делаете, – промямлил он.

Я была практически в бешенстве. Он встал и прошелся по комнате подобно тигру в клетке. Наконец остановился напротив двери и сказал:

– Вы – как священник, подлизываетесь и говорите, что я симпатичный. Я знаю, каков следующий шаг.

Я просто обомлела и посмотрела на него:

– Я уважаю тот факт, что вы дали мне понять, где я пересекла черту и заставила вас чувствовать дискомфорт. Мне очень жаль.

Я объяснила, что, говоря о внешних положительных качествах Дэнни, пыталась сказать, что лиса всегда выбирает самую большую и лучшую курицу в курятнике.

– Это был мой способ донести, что вы намеренно ничего не делали, чтобы привлечь тех священников. Вы просто так выглядели, вы не могли контролировать это.

Далее объяснила, что сейчас понимаю, как Дэнни перефразировал мои слова, ведь его обидчики всегда начинали злодеяния со льстивых комплиментов.

– На самом деле я имела в виду «симпатичный» не как комплимент, а как описание внешности. Однако ваш мозг воспринял это иначе. Уверяю, я этого не хотела.

Дэнни впервые извинился.

– Я никогда не называл вас симпатичной.

Я рассмеялась – не смогла удержаться. Ответила, что он может присоединиться к целой роте мужчин, которые не называли меня симпатичной. Он улыбнулся.

Когда я назвала Дэнни симпатичным, это стало своеобразным спусковым крючком. У других клиентов, подвергавшихся сексуальному насилию, тоже есть достаточно сильные триггеры. Я объяснила, что большинство жертв сексуального насилия страдают от триггеров, один из них я случайно затронула.

– Жертва сексуального насилия? – тихо спросил он.

Дэнни никогда не слышал этот термин и никогда не думал, что он ему подходит. В то время обсуждения данной темы были не особо распространены; люди жили со своим стыдом и прятались от общества. Я сказала, что они страдают от нескольких симптомов, в том числе от эмоционального ступора. Потом предположила, что именно с этим он и столкнулся, когда умерли его жена и ребенок.

Он кивнул, будто только сейчас понял что-то. Я заметила одну вещь касательно способа Дэнни воспринимать информацию – сначала он узнает новое, а потом обсуждает это чуть позже, в удобное для себя время. Он мог упомянуть какую-то недавно затронутую тему лишь месяц спустя. В этом случае Дэнни сказал, что хочет поговорить о насилии позже, когда будет готов. Для меня это сложно: куй железо, пока горячо. Но с Дэнни все было иначе. И я уважала его желания.

4

Награда за разведение коров

РАЗ ДЭННИ НЕ БЫЛ ГОТОВ обсуждать насилие в школе-интернате напрямую, я спрашивала о родственниках, которые остались далеко позади. Однажды, когда он описывал то, чему учил его отец, я заметила, что мужчина никогда не упоминал о его присутствии в более поздние годы.

– Вы в деталях описываете идеальный дом и семью до того, как власти забрали вас. А потом пустота. Я знаю, ваша мать умерла, но отец до сих пор жив. Это все, что я знаю.

– Да, вы все правильно поняли. Отец до сих пор живет на севере.

Периоды молчания стали короче после двух лет терапии, я начала улавливать едва заметные эмоции даже в ровном тоне голоса.

Я попросила рассказать, что происходило, когда он приезжал на лето домой. Дэнни ответил, что после его первого года обучения родители были в шоке, услышав, как он разговаривает с сестрой на английском. Мальчик практически забыл родной язык кри; из Дэнни выбили это знание. Я подозревала, что и высокий уровень тревожности повлиял. Язык стал очередным эмоциональным триггером.

Родителям казалось, что он стыдится культурного наследия.

– Я жил отдельно от них, они отдельно от меня, – сказал он. – Так мать и отец выживали, подбирая все, что им кинут под ноги. Роуз была лучше меня и могла вернуться к индейским корням.

Скорее всего, причина в том, что она была на несколько лет старше, от природы более разговорчивой и хотела быть вовлеченной во все, что происходило вокруг.

– Помню, как Роуз рассказала родителям про священника, который меня избивал, а она увидела это через изгородь. Мама, будучи католичкой, сказала сестре прекратить говорить плохие вещи про священников. Я наверняка знал, что никогда не смогу рассказать им правду про все, что происходило в школе-интернате.