Кэтрин Гилдинер – Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом? (страница 29)

Я спросила, как развивались отношения с течением времени. Дэнни ответил, что у родителей родилось еще два сына, их жизнь перевернулась с ног на голову после изменения политики государства.

– Большую часть времени родители проводили в лесу. Надо было устанавливать ловушки, потом собирать дичь. Периодически они проживали в небольшом пристанище в маленьком поселении, где было всего несколько десятков человек, рядом с торговым городком, когда наступало время продавать товары, – рассказал он о ранних годах, проведенных с родителями.

По системе школ-интернатов Дэнни и Роуз были в выпускных классах. Пока они учились, государство приняло новый закон, согласно которому индейцы должны переехать в те районы, где были школы.

– Для родителей это означало раз и навсегда расстаться с силками и охотой, плюс ко всему, государство забирало слишком много добычи в качестве «липового» договора. Оно построило маленькие и непрочные дома для охотников, люди жили впритык друг к другу вокруг детских школ. Эти места назывались «резервациями».

– Чем там занимались ваши родители?

– Ничем. Они больше не могли устанавливать ловушки и силки, так как жили слишком далеко от густых лесов. Там было слишком холодно для садоводства и фермерства. Каждый год Роуз и я приезжали домой, и все находилось в плачевном состоянии. Отец начал много пить. Я спросил Роуз, почему мама стала носить вставную челюсть, сестра сказала, что отец выбил ей зубы.

Родители с каждым разом все меньше и меньше радовались приезду детей, мать тоже начала пить.

– Побои кажутся не такими больными, когда ты пьян, – сказал Дэнни. – Впервые увидев, как отец ударил маму, потому что она велела собираться в церковь (а раньше ему нравилось), я раз и навсегда решил, что никогда не выпью и капли алкоголя. Я бы не хотел, чтобы мой сын чувствовал себя так, как я в тот момент.

Потом, практически без эмоций, Дэнни поведал, как в детстве родители были всегда заняты делом. Их лагерь находился в идеальном состоянии; они сплоченно работали. На столе никогда не копилась грязная посуда, а на каждое Рождество детям дарили игрушки, сделанные своими руками.

– Я никогда не видел, как они отдыхают, мать с отцом просыпались с рассветом.

Теперь, как сказал Дэнни, их жизнь наполнилась выпивкой и ссорами.

Он описывал эти сцены, сложа руки вместе, и выглядел так, словно со скрежетом вытаскивает из себя плохие воспоминания, и сощурил глаза, будто смотрел прямо на солнце. Казалось, он блокирует всплывающие в голове картины.

Потом замолчал, но через несколько минут сказал:

– Я совершил ошибку, путая культуру белых и индейцев. Такое бывает, ведь я слишком долго жил среди белых.

В тринадцать лет он показал отцу медаль, которую выиграл на местном конкурсе. Дэнни понизил голос:

– Он, будучи в нетрезвом виде, начал подшучивать надо мной и издавать звуки коров: «Му-у-у». Мама тоже начала смеяться, Роуз просто посмотрела на них в недоумении. Это было последнее, чем я поделился с семьей.

Важно заметить, что, в соответствии с индейской традицией, подавление гнева – один из примеров, который, по словам доктора Бранта, открыто критикуется самими индейцами. Он говорил, что коренные жители не используют гнев, чтобы наставлять детей. Вместо этого они выпускают его с помощью неагрессивных инструментов, таких как подшучивание, опозоривание и насмешка. В научных статьях доктор писал: «Опозоривание и подшучивание как альтернатива потери привилегий или родительского гнева могут понизить самооценку и повысить чувствительность к издевательствам в более старшем возрасте».

Для постоянно приниженного ребенка сложно осознать эти правила и понять, как отвечать на подшучивания и насмешки, ребенок может замкнуться в себе и, находясь в обществе, испытывать стыд или страх.

Я сказала Дэнни:

– Вот он вы: мальчик, который получил медаль за знания в математике, за знания в науке, выиграл приз как лучший ученик, выиграл местный конкурс животноводства. А вас за это еще и принижали. Неудивительно, почему вы не можете испытывать и показывать хоть какие-то эмоции. Почему бы не отключить их, когда ты со всех сторон окружен оскорблениями. Вы просто адаптировались.

Он вскинул руку в мою сторону – как жест одобрения, чтобы я продолжила мысль. Но я молчала. Потом он сказал:

– Говорите как есть.

Мы оба улыбнулись. Я научилась определять, что у Дэнни на уме, а он научился определять, когда я испытываю непреодолимое желание сказать что-то.

Я попросила его представить, что бы сказал отец, не будучи пьяным, не надсмехаясь над ним и не стыдя его, – как если бы сказал то, что реально чувствовал в тот момент.

– Просто представьте себя на месте отца и скажите, – настаивала я. – Я честно хочу узнать, почему он повел себя именно так.

На удивление, Дэнни сделал это. Он заговорил низким голосом, в более медленном ритме, имитируя голос отца.

– Нингозис, тебя забрали от нас, сказали, что мы – дикари, что «единственный хороший индеец – это мертвый индеец»; а тебе нравятся их безделушки, как ты говоришь, «награды». Врага, который принес столько боли, ты воспринимаешь как Бога? Они украли тебя у нас.

Потом сделал паузу, я кивнула головой. Он продолжил:

– Фермерство – что это вообще? Держать животных в хлеву и сажать растения по грядкам. Это не навык. Это торговля. Мужчины занимаются охотой; тебе приходится использовать каждую мышцу тела во время охоты. Ты должен разделять взгляды и мировоззрение тех, кого ловишь, а не запирать их, кормить и потом есть. Ко всему прочему, ты не проявляешь никакого интереса к охоте. Ты думаешь, что это удел дикарей, ты думаешь, что выше всего этого – наших грязных полов и отсутствия водопровода.

Я снова кивнула, наконец осознав все. Потом Дэнни начал говорить, показывая истинные эмоции:

– Ты осуждаешь меня за выпивку. У меня нет работы. Я даже мышь тут поймать не смогу. Твои младшие братья уже не видят того гордого охотника, который приносил вдвое больше добычи, чем остальные поселенцы. Они видят пьяницу, который играет в карты. Мужчину, который бьет свою хорошую жену. Белые забрали мой дом, детей, достоинство – а ты гордишься их наградами за разведение коров?

На моих глазах невольно проступили слезы. Его внутренний монолог описал всю ту агонию, которую испытывал его отец и семья. Это целая трагедия, но Дэнни не понимал в детстве, когда отец унижал его, раня в самое сердце пьяными словами.

В тот день после ухода Дэнни я почувствовала, что наша терапия достигла точки доверия. Он больше не блокировал эмоции, он мог представить боль, которую испытывал отец, посочувствовать ему и поделиться со мной.

5

Скорбь подобралась незаметно

К КОНЦУ ТРЕТЬЕГО ГОДА терапии Дэнни казался более жизнерадостным. Он до сих пор приходил к моему офису за полчаса до начала сеанса и был заядлым курильщиком, но когда я шла в комнату ожидания встречать его, встречные шаги стали не такими обремененными.

Через неделю после того, как Дэнни изобразил разговор своего отца, он обыденным голосом сообщил:

– Я позвонил отцу.

Я удивилась. Как и всегда, Дэнни делал все по-своему и в подходящее для себя самого время.

– Когда вы последний раз общались? – спросила я, до сих пор находясь в шоке.

– Восемнадцать лет назад, на похоронах матери.

– Что вы ему сказали?

– Что потерял жену и дочку. Он ответил: «Это нелегко, не так ли?» Потом спросил, слышал ли я что-нибудь о Роуз?

Дэнни поведал, что около десяти лет назад сестра пропала из Виннипега. Это случилось за сорок лет до того, как сводки газет буквально разрывались от огромного количества информации о пропавших или убитых индейских женщинах. Но сейчас мы знаем, что полиция практически не участвовала в расследовании тех дел. (В 2017 году Статистическая служба Канады обнародовала информацию, что индейские женщины в три раза чаще остальных становятся жертвами жестоких преступлений.)

– Что случилось с той милой девочкой, которая так заботилась о вас и никогда не унывала?

– Она продолжала приезжать домой и пытаться получить хотя бы каплю любви от тех пьяниц, – ответил Дэнни, упоминая родителей. – Она проходила через одно и то же по кругу бесконечное количество раз. Я сдался раньше. Они тянули ее на дно. Роуз и двое младших братьев присоединились к тому пьяному сборищу. Мать умерла, сестра оставалась с отцом, пока не уехала из Виннипега. После этого я никогда ее больше не видел.

– Думаю, хорошо, что вы перебрались в Торонто.

– Не знаю. Но она хотя бы сохранила в душе индейские корни.

– А вы? – спросила я, глядя на мужчину с длинными косами.

– Я не белый. Это я точно знаю. – После небольшой паузы он добавил: – Моя жена была белой.

Наконец на третьем году терапии Дэнни впервые упомянул умершую супругу. Я хотела сразу зацепиться за это и начать действовать, но заставила себя досчитать до ста и сдержать нетерпение.

– Она из Норвегии.

Норвегия. Серьезно? Я гадала, как это вообще могло случиться.

– Медсестра реанимационного отделения. Я попал туда после драки в одном из баров Виннипега. Я пошел туда в поисках сестры. Один парень говорил гадости про Роуз, поэтому я вмешался. Он пырнул меня ножом в живот. Меня перевязали, и на следующий день я вернулся к работе в Онтарио. Рана оказалось инфицирована, и я попал в реанимацию Торонто на некоторое время.