Кэтрин Гилдинер – Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом? (страница 30)

Медсестре, которую звали Берит, было около двадцати пяти, как и Дэнни, им обоим нравились мистические рассказы.

– Она сказала, что не любит разговорчивых, а я ответил, что она нашла подходящего мужчину. Берит забеременела и хотела, чтобы мы поженились, поэтому я согласился. Потом у нас родилась Лиллиан, наша дочь.

– Вы любили Берит?

– Я не знаю.

Наступило пятнадцатиминутное молчание.

– Она была хорошей женщиной, никогда не лгала и усердно работала.

Опять тишина.

– Мы отдалялись друг от друга. Она хотела от меня того, чего я не мог дать.

– Например, близости?

Дэнни кивнул:

– Я никогда не был к ней ближе, чем тогда в больнице. Она говорила, что между нами будто кирпичная стена. Я знал, что так и есть. Я не мог чувствовать. Позже мне стало трудно даже находиться с ней в одной комнате.

– Почему?

– Во мне бушевала злость вперемешку с чувством вины. Я знал, чего она хочет, и она этого заслуживала. У меня просто не было того, что я мог бы ей дать, поэтому я начал избегать ее.

– А как дела обстояли с Лиллиан?

– Она была почти как я – тихая и скромная. Она была наблюдателем. Воспитатели в детском саду беспокоились, так как она не играла с другими детьми, но я думаю, с ней все было в порядке. Лиллиан была счастлива, играя в своей комнате с куклами и игрушками. Иногда я сидел с ней на полу и думал, что… – Дэнни замешкался, – что мы разделяли с ней комфортное пространство между собой.

Дэнни снова сощурился, будто в глаза светило яркое солнце. Наконец произнес:

– Берит хотела, чтобы я сажал Лиллиан на колени, но я ощущал дискомфорт, делая это, особенно если учитывать то, что произошло со мной примерно в том же возрасте.

– Вы пережили сексуальное насилие, а родители вас практически не воспитывали. К тому же предполагалось, что вы должны знать, как быть хорошим родителем.

– Я был в лесной чаще, где нет тропинок, однако люди думали, будто я каким-то образом должен знать, как выбраться оттуда.

– Берит была хорошей матерью?

Дэнни кивнул:

– По меркам белых людей. Она постоянно учила Лиллиан чему-то. Без конца, без продыху. Мне постоянно хотелось сказать ей, чтобы она оставила ребенка в покое. Прекратила говорить дочери, как правильно держать вилку, например. Лиллиан и я могли кататься на машине часами и просто молчать, это было самое счастливое время. Когда Берит каталась с нами, она постоянно говорила «корова», «лошадь», «машина» или другие слова, чтобы Лиллиан их запоминала. По индейским традициям это считается вмешательством.

– Вы моделировали и имитировали роли ваших отца с матерю, которые ничего вам не навязывали, давали время самостоятельно понять все в подходящее для вас время.

– Когда Лиллиан падала и ударялась, я просто игнорировал это, зная, что она встанет и пойдет дальше, но Берит реагировала так, будто случился конец света, и начинала причитать.

Я спросила, знала ли Берит об абсолютно другом мировоззрении индейцев – как у них отличаются представления об умении контролировать эмоции, о решении конфликтов, об эмоциональном сдерживании, которое необходимо, чтобы не вмешиваться не в свои дела, даже если это касается собственного ребенка.

– Нет.

– Почему?

– Я и сам не знал про эти отличия. Я не позволял себе злиться. Я чувствовал себя куском дерева. И только сейчас осознаю это, рассказывая вам.

– Встречалась ли Берит с вашими родителями?

Он помотал головой. Когда я спросила про друзей, он сказал:

– Я одиночка.

Потом я спросила про родителей жены. Они жили на ферме в Норвегии, недалеко от семейной фермы брата Берит. Хотя встреча с ними произошла лишь раз, он сказал:

– Они все прямо как она – хорошие, добрые и достойнейшие люди, которые работают не покладая рук. Родители плохо говорят на английском. А если бы и говорили, из-за акцента я бы вряд ли их понимал.

Я поинтересовалась, были ли удивлены родители Берит, когда она привела в дом мужчину индейского происхождения с длинными косами.

– Я думаю, они считали, что все в Канаде выглядят именно так.

Это показалось мне очень забавным, и мы оба начали смеяться. (Вторая шутка за два года терапии.)

После этого мы какое-то время сидели в тишине. Потом он добавил:

– Думаю, если бы я проходил терапию, но у меня не было бы Берит и Лиллиан, я бы добился успеха. Лиллиан была как я – тихая и серьезная. Мне кажется, Берит думала, что я плохой родитель. Она даже не оставляла меня наедине с ребенком. Она видела меня как невнимательного и небрежного отца.

– Я знаю, что сознательно вы ничего не чувствовали, но подсознательно вам, скорее всего, было больно, вы злились оттого, что вас воспринимали как невнимательного родителя. Это обидно, особенно когда представления родителей о воспитании очень отличаются.

Дэнни ничего не сказал, поэтому я продолжила:

– Неудивительно, что вы жили как бы порознь.

– Мне просто нравилось быть в дороге, неделями колесить по стране в своем грузовике, где нет никого, кто требует от меня то, чего я не могу дать.

– Вы когда-нибудь спорили или ругались с женой?

– Нет. Я просто уходил из дома и возвращался, когда ее гнев утихал.

– Она знала про школу-интернат?

– Да, но я сказал, что это было государственное учебное заведение закрытого типа.

– Получается, она была не в курсе, через что вам пришлось пройти?

– Нет, но и я не знал.

– А сейчас знаете?

– Я понемногу начинаю осознавать это. Иногда мне становится грустно, что рядом нет Лиллиан, и я даже не могу смотреть на ее фотографии. У нее были мои грустные глаза.

– Замечали ли вы в ее глазах сходство с тем грустным мальчиком, которым вы были когда-то?

– С одиноким мальчиком.

– С брошенным мальчиком, – уточнила я.

– Мои родители не хотели бросать меня.

Я сказала, что для подсознания это не имеет значения – чувство брошенности до сих пор живет там.

– Бессознательное не различает причин случившегося. Оно знает, что вы были одиноким пятилетним мальчиком. Вы были в том же возрасте, в котором была Лиллиан.

– Я не представлял себя маленьким, когда это случилось, – сказал Дэнни. – Я не хотел возвращаться домой и добровольно окончил старшую школу, когда мне было семнадцать или восемнадцать лет. В то время я считал, что это меньшее из двух зол.

Он никогда не думал о поступлении в университет, ведь у него не было денег.

– Тем более университеты – только для белых. С меня было достаточно их мира.

Дэнни не стал возвращаться в резервацию, его отношения с семьей стали натянутыми. Он отказывался пить, и некоторые считали это странным.

– Интересно, что вы противились этому, – осмелилась заметить я.

– Я упрямый человек, – ответил он. – Помню, мама часто говорила это, когда я был маленьким.

Я сказала, что слово «упрямый» для него имело негативное значение.

– Почему вместо этого вы не говорите: «Да, у меня достаточно сил и стойкости, чтобы противостоять всем невзгодам»? Чувствовали ли вы эту силу в себе?

– Нет.