Кетлин Mooncharmer – Стереть тебя из себя (страница 5)
@a.sinclair.art: "Я рисую лица, которых нет. Чтобы они молчали, как я."
@iam.noir: "Ты красивая, когда молчишь?"
@a.sinclair.art: "Нет. Я опасная, когда молчу."
Он не ответил сразу. Но внутри него что-то завибрировало. Не возбуждение. Не интерес. Узнавание. Страх. Желание. Боль. Все вместе. Она была зеркалом, в которое страшно смотреть.
Она тоже молчала. И это молчание тянулось, как нить между двумя ладонями – натянутая до боли.
В этих коротких репликах было все: признание. Усталость. Неуверенность. И что-то, что медленно, но неотвратимо сближало. Как если бы две трещины в разных мирах начали срастаться между собой.
Словно между ними натянулась ниточка. Тонкая. Но крепкая. И каждый ответ – как подтверждение, что она все еще держится. Что он – все еще жив.
@iam.noir: "У тебя тоже бывают дни, когда ты просто… не встаешь с постели?"
Он набирал эту фразу медленно. Словно каждое слово надо было вырезать из себя ножом. В комнате было темно, только экран телефона подсвечивал лицо – усталое, с тенью под глазами. Он не ждал сочувствия. Он просто хотел, чтобы хоть кто-то понял.
@a.sinclair.art: "Бывают. Когда тело как свинец, а мысли как ржавчина."
Она лежала на полу в мастерской, не в силах подняться. Экран светился где-то сбоку. Айла не писала ради ответа – она просто говорила. Возможно, впервые так честно. Возможно, впервые кому-то, кто действительно слушал.
Он сидел в темноте студии, телефон подсвечивал лицо. Снаружи стучал дождь. Музыка не играла – впервые за долгое время. Только ее слова на экране. Он прочел их вслух. Шепотом. И почему-то с дрожью.
@iam.noir: "Иногда я думаю, что я просто поломан. Неисправим."
@a.sinclair.art: "Я думаю, мы не сломаны. Мы просто… не подошли этому миру по размеру."
После этих слов она затаила дыхание. Это была ее мысль, спрятанная глубоко. И когда он не ответил сразу, сердце чуть сжалось. Но потом пришла тишина – добрая, понимающая. И этого было достаточно.
Она прижимала телефон к груди, будто это могло передать тепло. Будто эти слова – не просто текст, а прикосновение. Такое, которое не причиняет боли.
@iam.noir: "Я не знаю, как быть с кем-то. Я умею только терять."
Он долго смотрел на курсор, мигающий в пустом поле. Хотел добавить что-то еще. Но все остальное показалось лишним. Только эта строчка. Только суть. И боль в ней – сырая, открытая, как рана без повязки.
@a.sinclair.art: "Зато ты умеешь чувствовать. А это страшнее, чем терять."
Эти слова будто сами выплыли из нее. Без плана. Без фильтра. Только сердце. Она закрыла глаза и представила, как он их читает. Представила его лицо. Представила… и чуть сжалась – от тепла. И от страха.
Он закрыл глаза. Тишина не давила. Наоборот – впервые в ней было что-то живое. Эти слова звенели внутри, как правда, которую не произносил даже себе.
Несколько дней они переписывались почти без пауз. Без «доброе утро» и «спокойной ночи», но с чем-то более настоящим. С мыслями, которые не говорят даже себе. С ощущением, будто кто-то держит тебя за руку – не физически, но точно. Она рисовала в тишине, представляя, как могли бы звучать его голосовые. Как он дышит, как подбирает слова. Иногда ей казалось, будто слышит их – как эхо в голове. Но на экране оставались только текстовые сообщения. И паузы между ними. Он писал песни, вдохновленный ее фразами. Они не признавались в этом друг другу – но чувствовали.
@a.sinclair.art: "Ты когда-нибудь хочешь… не писать, не говорить. А просто посидеть рядом?"
Он увидел сообщение почти сразу. Прочитал. И не ответил.
Прошел час. Потом вечер. Потом ночь.
Айла перечитывала свое сообщение снова и снова. Каждое слово казалось теперь слишком личным, почти обнаженным. Ее пальцы то стискивали телефон, то отпускали. Она прокручивала музыку, но ничего не слушала. Пробовала рисовать, но кисть не слушалась. Хотелось выкинуть телефон в стену – и одновременно – прижать его к груди. Она уговаривала себя: он просто занят, он отвлекся, он перегорел. Но в глубине – знала. Это была тишина не от отсутствия времени. Это была тишина выбора. Такая, от которой в ушах звенит, а под ребрами сжимается. Но галочка стояла. Синяя. Холодная. Как подтверждение, что он видел. Прочитал. И все равно – ничего.
Прошло два дня.
Он молчал. И это молчание уже не было теплым. Оно было, как лед на груди.
Айла больше не писала. Она просто смотрела в экран и спрашивала тишину: "Почему?" И ответ звучал в голове глухим эхом ее старых страхов: "Ты слишком. Слишком глубокая. Слишком настоящая. Слишком уязвимая." Айла прижала колени к груди, словно так могла защитить себя от очередного исчезновения. Но оно уже случилось. Без крика. Без объяснений. Просто – пропал. Как делают все.
Все закончилась молчанием. Таким же громким, как все, что было между ними. Но это уже было другое молчание – тяжелое, как мокрая простыня на груди. Оно тянуло внутрь, как воронка. И в этом молчании – словно поставлена точка. Не в истории, а в их главе. В первой главе, которую они, возможно, никогда не перечитают.
Глава 3. Незапланировано
Экран вспыхнул. Я едва не выронил телефон – как будто кто-то крикнул мне прямо в ухо. Сообщение. От нее.
@a.sinclair.art: «Ты когда-нибудь хочешь… не писать, не говорить. А просто посидеть рядом?»
Я перечитал. Один раз. Второй. Как будто фраза была с капканом. Мягкая, короткая – но внутри нее было слишком много. Слишком… близко. Как прикосновение к ожогу.
Я смотрел на экран так, как будто от ответа зависело что-то большее, чем просто переписка. Как будто стою на краю. И ветер зовет прыгнуть.
Пальцы подвисли над клавиатурой. Я даже набрал что-то. Начал. Удалил. Снова написал. Снова стер.
Что я могу ей дать? Посидеть рядом? С кем – со мной? С этим мешком дыма, пепла и жалких остатков тепла? С тем, кто по ночам слышит крик, которого больше не существует?
В голове всплыло, как она тогда стояла на улице. В полутьме, сигарета дрожит в пальцах. Голос – шепот, будто боится разбудить свою боль. И взгляд. Глубокий. До костей.
Она не играла. Не цеплялась. Она просто… была. Настоящая. И именно это – пугало до чертиков. Потому что настоящему больно. Потому что настоящее ломается, когда она рядом со мной.
Я сжал телефон. Так, что побелели пальцы.
Выдохнул, откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок.
Если я отвечу – я подпущу ее. А если подпущу – разрушу. Я заражен. Всегда был. Все, к чему я прикасаюсь, рано или поздно трескается. Как его кожа, как его губы, когда он лежал там – без движения, мертвый, а пальцы уже начинали синеть, и я все еще не успевал.
Брат.
Я до сих пор слышу твой голос. До сих пор не простил себе. И если она сядет рядом – я не выдержу. Потому что вдруг именно в этот момент я начну верить, что могу быть живым. А я не должен.
Я не умею быть рядом. Я умею только уходить. Я умею терять.
Я отключил экран. Экран погас – как будто я сам себе нажал «стоп». И с этого момента – молчал.
Первый час – с пульсом, как у зверя перед капканом. Потом – с тревогой в зубах, будто всю челюсть сводит от чувства вины. Потом – с гулкой пустотой.
Два дня я жрал таблетки, курил траву, пил все, что попадалось под руку. Чтобы не думать. Чтобы забыть, как звучит ее голос в голове. Чтобы заглушить тот сдавленный стон внутри, который не утихал ни на секунду.
Марк – мой менеджер – звонил. Десятки раз. Сообщения с угрозами: «еще раз сорвешь концерт, интервью, съемки – рву контракт». Голосовые, в которых сквозило отчаяние за злостью. Он давно обещал уйти, бросить все к черту. Но все еще здесь. Наверное, потому что единственный знает, сколько боли я в себя вливаю, чтобы не взорваться. Или просто потому что я – его инвестиция с просроченной моралью.
Я не слушал. Не отвечал. Только смотрел, как экран гаснет – снова и снова. Как будто вместе с ним тухло что-то во мне.
Один вечер провел в ванной, глядя в потолок, слушая, как капает вода из крана – и каждая капля била в голову, как упрек. Второй – валялся на полу студии, обняв гитару, как будто можно было выдавить из нее хоть каплю смысла. Ничего не помогало. Боль – старая знакомая. Она всегда со мной. Просто временами становится тише, и тогда особенно страшно: будто остался без костыля.
Я пытался забыться. Через дым, через алкоголь, через тишину, в которой звенело ее имя. Лежал на диване, не в силах пошевелиться, глядя в потолок и надеясь, что гул в груди утихнет. Но он только усиливался.
Айла.
Она была, как яд, который не убивает – но отравляет каждую клетку. И я сам вдыхал ее глубже, потому что не мог иначе. И в этом отравлении было больше жизни, чем во всей моей трезвости. С каждой дозой ее молчания я хотел жить – и потому молчал в ответ.
Третий день начался так же, как и предыдущие: с тишины, в которой слышен собственный пульс. Я лежал, как будто под водой. Все тело – ватное, голова – туман. Внутри – муть. Не боль. Не злость. Даже не пустота. Просто – ничего.
Открыл телефон. Просто рефлекторно. Смахнул уведомления. Бездумно залез в Instagram. Лента шла, как фон. Музыка чьей-то жизни, не моей.
Палец соскользнул. И остановился.
Сторис. Кэтрин. Радостная, будто светилась изнутри. Ее голос в кадре – возбужденный, с хрипотцой от волнения. Она крутилась на фоне картин, смеялась, рассказывала что-то быстро, взахлеб, как человек, у которого в груди вместо сердца – фейерверк.