Кетлин Mooncharmer – Стереть тебя из себя (страница 2)
Когда все готово – макияж, наряд, волосы, маска – я выхожу из квартиры. В груди как-то выжжено. Но под этой пустотой – дрожащий ток, как от оголенного провода. Как будто весь мир затаил дыхание, а воздух стал гуще, плотнее, будто перед грозой. Что-то точно должно сегодня случиться.
Свет бьет в глаза. Толпа орет. Я стою за кулисами, докуриваю наполовину слипшийся косяк. Горечь во рту, ладони немного подрагивают, как всегда перед выходом. В груди – как перед падением. Не страх. Просто привычный передоз пустоты.
Я не выхожу – я вылетаю. В голос, в свет, в ярость. Музыка бьет в уши, как молот по стеклу – резко, глухо, до звона в висках. Все как всегда. Все как надо. Дернул воротник, облизал губы. Первый аккорд.
Толпа ревет. Свет хлещет по глазам. Все движется, все вибрирует. Я будто внутри чужого тела. Челюсть скована, спина напряжена, пальцы на грифе – чужие. Механика. Холод. Контроль.
До того самого взгляда.
Она. Стоит в зале. Ни вспышек, ни айфонов, ни фальши. Просто смотрит. Прямо. В меня. Не в образ. Не в сцену. В меня.
Словно ток по нерву. Я сбиваюсь. Пальцы дергаются, будто кто-то выдернул вилку из сети. На долю секунды. Внутри будто проваливается ступень. Никто не заметил. Кроме меня. И, возможно, нее.
Что за черт?
Я продолжаю – текст, ритм, контакт с залом. Двигаюсь, как надо. Но все уходит на второй план. Все мутнеет. Есть только она. Эти глаза. Серо-ледяные. Будто тянут за собой. Не испуганы. Не впечатлены. Просто… держат.
В голове – глухой взрыв. Ни строчек, ни рифм. Только ощущение. Жжет под ребрами. В пальцах будто разряд. Нервы оголены.
Я ухожу в припев, как в шторм. Чтобы не думать. Чтобы не сдохнуть прямо на сцене от странной, липкой тревоги, которую она включила одним взглядом. Кто она такая? И почему мне стало больно живым?
Ненавижу это. Ненавижу, когда кто-то просачивается сквозь стены, которые я строил годами. А она просочилась. Молча. Просто взглядом.
Она не улыбается. Не прячется. Просто стоит. И держит меня. Я чувствую, как за ней – тишина. Как будто весь зал гудит, а вокруг нее – пустота. И это пугает сильнее, чем вся толпа.
Ладно. Доиграю. Додышу. Но после – найду ее. Клянусь, черт возьми, найду.
Потому что это не просто взгляд. Это вызов. Это удар. Это первый трещащий аккорд чего-то, что может меня разнести.
Грохочет бас. Свет режет глаза. Толпа сжимается вокруг меня, как море, которое вот-вот затопит. Сердце бьется быстро, в ладонях влажно, будто тело заранее знает – что-то должно случиться. Что-то, что вывернет все изнутри. Но я стою. Я не двигаюсь. Смотрю на сцену. На него.
NOIR. Дэмиан. Он выходит – как будто не идет, а прорывается сквозь свет и шум, как через бетон, с трещиной в голосе и огнем в груди. Весь в черном, голос – будто наждак, скользящий по коже. Его музыка звучит так, будто он вырывает из себя каждую строчку. Он поет не для толпы. Он поет, потому что не может молчать.
Я чувствую, как звук проходит сквозь тело. Вибрация где-то под ребрами. И вдруг – он смотрит. Прямо в зал. И на мгновение – в меня.
Я не уверена. Может, показалось. Может, просто свет. Но сердце сбилось с ритма, и в горле пересохло. Но взгляд – как лезвие, острый, холодный, будто режет изнутри. Останавливает дыхание. Что-то внутри дернулось. Я замерла. Он продолжает петь, но теперь – будто с насмешкой. Будто что-то знает.
Мир вокруг замирает. Все стало тише. Только сцена. Только он. И я. Биение в ушах глушит все остальное. Между нами десятки людей, но кажется, что воздух стал плотным, как вода. И мы тонем.
Я не могу отвести взгляд. Он – как гравитация. Тихая, тянущая, неотвратимая. Но не потому что он красивый – а потому что в нем что-то болит. Так же, как во мне.
Я впервые чувствую: он не просто поет. Он чувствует боль, которую я не могу описать словами. И этот взгляд – он будто говорит: я вижу тебя.
Мурашки – острые, горячие. От пяток до затылка, как будто кто-то шепчет на кожу. И я не знаю – испугаться мне или шагнуть навстречу. К нему. К тому, что болит. К тому, что может выжечь.
***
Когда микрофон ударяется об пол с глухим звуком, и Дэмиан покидает сцену, Айла будто просыпается. Ее дыхание сбивается, в груди сжимается что-то странное и тянущее, как будто кто-то зацепился крючком за внутренности. Это не боль – это щемящая, горящая пустота, которая расползается по телу, вытесняя воздух. Воздух в зале – вязкий, пропитанный потом и эмоциями.
Она резко разворачивается и выбегает на улицу. Тело дрожит, ладони влажные. Айла достает сигарету, пытается прикурить, но зажигалка скачет в пальцах. Пламя пляшет, как будто дразнит, отражая ее собственную хрупкость – неустойчивость, попытку удержать контроль, которого уже нет. Первый вдох – обжигающий. Никотин не помогает. Только добавляет головокружения.
– Айла, ты в порядке? – Кэтрин настигает ее у стены клуба. Она внимательно вглядывается в подругу, как будто пытается понять, в какой именно момент Айла стала такой чужой – даже самой себе. Откидывает с ее лица пряди, прилипшие ко лбу.
Айла отводит взгляд, выдыхает дым.
– Все хорошо, – отвечает, стараясь улыбнуться. Но улыбка выходит кривой. Натянутой. – В зале было душно. Голова закружилась.
– Точно от духоты? Или от того, какой NOIR красавчик? – шутит Кэтрин, игриво толкая подругу в бок.
Айла хрипло смеется. Но в груди – провал. Она вспоминает этот взгляд. Прямой. Пронзающий. Тот самый момент, когда их глаза встретились. Он будто задел струну внутри, которую она годами пыталась не трогать – и она отозвалась забытой болью, гулкой, как колокол. Если бы дать ей звучать дальше – это бы сожгло ее изнутри.
Может, показалось. Может, она просто хотела верить, что он видел. Ее. Настоящую. Без маски. Без «все хорошо».
Но это не был мираж. Она кожей ощущала этот взгляд. Он был – горячий, тяжелый, будто оголенный провод, коснувшийся сердца. И теперь внутри все фонит.
Что бы это ни было, внутри уже что-то сдвинулось. Мир сдвинулся. Что-то откололось и поползло внутри. И назад дороги не будет. Она чувствует, как грани привычного начинают трескаться. Как будто все, что было до, уже не имеет веса.
Афтер-пати проходило в загородном доме концертного менеджера NOIR. Стив любезно вызвался подвезти девушек до места назначения, но сам не остался – укатил обратно к жене и новорожденному сыну. Вот они, прелести семейной жизни. Стабильность, тишина, прикосновения без боли, пальцы, которые не помнят, как это – сжимать себя до синяков. Почти сказка – только не для нее. Айла на секунду задумалась – а хотела бы она такую жизнь? Наверное, да. Тихую. С запахом кофе по утрам и руками, не пахнущими сигаретами. Но она слишком сломана, чтобы полностью отдаться «нормальной» жизни. Сейчас оставалось одно – заглушать мысли алкоголем и чужим смехом.
– Прием, Земля вызывает Айлу! – голос Кэтрин вырывает ее из себя. Подруга стоит перед ней – вся такая яркая, статная, будто только сошла с обложки. Она протягивает коктейль, в котором больше эстетики, чем вкуса.
Дом огромный, с мраморными полами, зеркалами в золотых рамах и лестницей, по которой, казалось, можно подняться к чужим мечтам, не своим. Музыка долбит в стены. Смешанный аромат алкоголя, дыма и дорогого парфюма кружит голову. Народу немного – только «свои» и те, кому повезло урвать приглашение. NOIR – звезда, которая горит все ярче, и каждый хочет оказаться в тени этой вспышки.
Кэтрин и Айла протискиваются сквозь танцующие тела к бару.
– Виски, – кричит Айла, но бармен будто читает по губам. Стакан наполняется янтарной жидкостью. Айла смотрит, как она стекает по стенкам бокала, гипнотизируя, как будто в этом движении есть что-то притягательное и опасное одновременно. Ее тянет к этому, как тянет к краю – потому что край тише мыслей. Хочется забыться, заткнуть шум внутри. Пусть обожжет, пусть будет больно – лишь бы не слышать себя.
Кэтрин куда-то исчезает – как всегда. Айла делает глоток. Горло обжигает. Она оглядывается. Все как всегда – шум, свет, лица, чужие и одинаковые. Как маски в одном и том же сне. Пока внутри не щелкает что-то острое. В теле. В затылке. Как короткое замыкание – она замирает на вдохе. Она чувствует взгляд. Плотный. Невыносимо живой.
И находит его.
Он сидит на диване. Вальяжно. Раскинуто. Вокруг – девицы, словно с рекламного баннера: глянцевые, шумные, пустые. Они тянутся к нему, смеются в голос, сгибаются так, будто готовы прямо здесь наброситься на член. Он будто не видит их. Или видит – но не чувствует. Потому что все внимание – на нее.
Незнакомка. Ее платье – простое, из шелка, неяркое, но именно оно будто выжигает ему сознание. Он ловит себя на том, что хочет сорвать его с нее. Не из-за похоти. Он хочет сорвать с нее не только шелк, но и все, за чем она прячется: вымученную осанку, ледяной взгляд, маску безразличия. Он хотел бы видеть ее такую, какой она боится быть – настоящую, ранимую, открытую. Чтобы она позволила смотреть вглубь, а не только на шелк, закрывающий тело.
С ней королевы кажутся фальшивками. Безвкусными. Все эти обнаженные тела рядом теряют краску, пока она просто стоит и пьет, как будто ее это все не касается.
Он чувствует, как все внутри срывается с тормозов – будто кто-то резко вдавил педаль газа в пол. Никаких тормозов. Есть только желание: всю. Сейчас. Здесь. Без масок. Без глянца. Без слов. Только этот пульс между ними. Он не знает, кто она. Но точно знает – она ярче всех красок в этой комнате.