Кетлин Mooncharmer – Стереть тебя из себя (страница 1)
Кетлин Mooncharmer
Стереть тебя из себя
Пролог. Тишина перед громом
В комнате стояла тишина.
Не та, что зовет к покою. А та, что нависает – как небо перед грозой.
На полу – пустые бутылки, скрученная пачка сигарет, смятые листы бумаги. Запах – тяжелый, прокуренный, с примесью усталости и чего-то железного. Он будто оседал на коже, прилипал к горлу, заставляя сердце стучать медленнее. На стенах – звукопоглощающие панели, но даже они не могли сдержать дрожь в воздухе. Все внутри звенело, как натянутая струна.
Он сидел на полу, прислонившись к холодной стене. Капюшон темного худи наполовину закрывал лицо. Его глаза были открыты, но будто не видели. В руках – диктофон. На экране мигал красный огонек записи.
– Голос… просто дай мне голос, – шепчет он, и тишина кажется громче, чем любой крик.
Где-то под кожей – гул. Где-то глубоко – вой. Он не знает, сколько прошло времени. Час? День?
Он пишет тогда, когда не может молчать.
Он поет тогда, когда не может дышать.
Он нажимает кнопку «стоп». Поднимается. Спотыкается о собственную тень. Проходит мимо зеркала – не смотрит. Он давно избегает собственных глаз.
В студии темно. Только лампа над клавишами дает тусклый свет.
Он выходит на балкон, вдыхая полной грудью прохладный воздух. Пар вырывается из ноздрей – резкий, обжигающий, как злость, застрявшая в груди. Достает из кармана телефон, который вечно на беззвучном. На экране – миллион пропущенных звонков и сообщений от его менеджера. Очередные угрозы: если он снова под кайфом, контракт будет расторгнут. Он усмехается – коротко, с горечью. Он знает, что это всего лишь пустые слова, такие же выдохшиеся, как он сам – как его легкие после сцены, как его сердце после крика.
Убирает телефон, вновь лезет в карман. Достает горсть таблеток и без промедлений закидывает в рот. На несколько секунд закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Но их нет. Ни шума в ушах, ни гулкого тепла, ни обещанного облегчения. Только зияющая дыра внутри – жадная, всепоглощающая, будто бездонная пропасть. Ни таблетки, ни трава, ни алкоголь – ничто не затыкает эту пустоту.
Он открывает глаза. Ненавидит себя за свою слабость, за то, что снова проиграл. Возвращается в темное помещение, где над клавишами горит одинокий тусклый свет лампы. Он садится. Пальцы ложатся на клавиши – как чужие. Ноты рождаются с треском, как будто кто-то изнутри вскрывает его грудную клетку.
Он играет. Не ради песни. Ради выживания.
А за стеной, в другом городе, кто-то в это время наносит первый мазок по холсту. Слишком темный для начала. Слишком яркий для тишины.
Ей снова больно. Ее снова душат воспоминания, которые не заткнешь даже бутылкой дорогого алкоголя. Остается лишь одно – выплеснуть все на холст.
Мазок. Еще мазок. Она утирает слезы, пачкая лицо краской. Пишет яростно, с отчаянием, с ненавистью. К себе – за молчание. К тому ублюдку – за тот первый крик, что пронзил ее в пятнадцать и остался глухим для всех. К миру – за равнодушие. Ее руки дрожат. Краска на пальцах въедается в кожу, как будто хочет остаться навсегда.
Холст уже не белый. Он как плоть, покрытая синяками. Слои краски будто запеклись. Он похож на тело, которое пытается зажить, но раны все равно рвутся. На нем боль – не декоративная, а настоящая. Такая, от которой хочется отвернуться, но невозможно. От которой внутри все будто гудит.
Она тоже чувствует.
Тот же гул. Ту же дрожь между ребер.
Их пока не связывает ничего. Ни встреч, ни имен, ни касаний.
Но гул становится громче.
А за ним – гроза.
Глава 1. Глаза в темноте
Пятница. Я снова не спала всю ночь – тело гудит от усталости, глаза щиплет от недосыпа, а в голове – шум, как от старой пленки. Пыталась заглушить боль, что гложет меня каждый день, – выплескивая ее на холст.
Смотрю в зеркало. Сначала – на себя. Тональником замазываю синяки под глазами, как художник маскирует трещины на старом полотне. Затем – на картину в углу. Она будто прячется. Как и я. Как и то, что во мне.
Отгоняю мысли, как сигаретный дым. Провожу кистью по лицу – медленно, словно выстраивая маску. Пепельные пряди падают на щеки – собираю их в небрежный пучок. Натягиваю джинсы, подчеркивающие ноги, топ, сверху – рубашку. Движения почти автоматические. Привычные. Словно надеваю не одежду, а роль.
Снова – зеркало. Оттуда смотрит девочка, почти нереальная: светлая кожа, острые скулы, линия шеи, как у фарфоровой статуэтки. Почти ангел. Но с выжженной душой, и в серо-голубых глазах – холодный шторм. Глубокий, без дна. Такой, в который лучше не заглядывать. Его вижу только я.
Миру плевать. Он давно разучился смотреть в глаза.
Быстро выбегаю из квартиры, на ходу ища ключи от машины – той самой, что заботливо подарил отец, чтобы его «принцесса» не утруждала себя ожиданием такси. И с наивной надеждой, что собственный автомобиль научит меня пунктуальности. Наивность – его второе имя.
Через двадцать минут машина уже тормозит у здания университета. На парковке меня поджидает Кэтрин – моя «лучшая» подруга. Даже она не знает всей той боли, которую я таскаю в себе каждый день, как ржавый якорь на дне. Но она – одна из немногих, чье присутствие помогает мне не провалиться в бездну.
Выхожу из машины. Натягиваю на лицо улыбку, словно латку на треснувшую поверхность. Я не хочу тревожить ее своими мыслями. Не хочу – и не могу.
Кэтрин переминается с ноги на ногу, поправляя ремешок сумки и посматривая на экран телефона. По глазам вижу – ей не терпится поделиться новостью. Наверняка с очередной сплетней. Но, честно говоря, именно такие разговоры – легкие, ни о чем – иногда спасают. Держат на плаву. Не дают утонуть в тишине собственной головы.
Ускоряю шаг. Еще немного – и она, кажется, взорвется, как хлопушка на Рождество.
– Айла, твою мать, сколько тебя ждать можно?! – взрывается она, наигранно раздраженная. Но по глазам видно – рада.
Мы обнимаемся. Искренне. Даже слишком. От этих объятий становится как-то не по себе – будто кто-то обнял мои трещины. Они заныли. Захотелось вырваться. Или расплакаться. Или остаться – и просто молчать.
– Выглядишь отвратительно, – смеется она, оглядывая меня с ног до головы.
Я перехватываю ее взгляд. Он скользит по мне слишком долго. Чуть поджимаю губы, но все равно улыбаюсь.
– И тебе доброе утро, – отвечаю с широкой улыбкой. Слишком широкой. Как будто не я умирала ночью от боли.
– Короче, я знаю, что тебе нравится NOIR, – начинает Кэтрин, вся светится предвкушением, поправляя свои идеально уложенные каштановые волосы. Не то что у меня – мои пепельные, как обычно, собраны кое-как. Иногда мне кажется, что мои волосы отражают мою суть: красиво, но будто после шторма. Как будто кто-то провел по ним пальцами, оставляя следы беспорядка и тишины внутри.
– Ближе к делу, – бубню, направляясь к зданию университета. Я устала. От людей, от мыслей, от этой бесконечной игры в «нормальность». Мимо проходят студенты: кто-то болтает без умолку, кто-то трясется перед экзаменом, а кто-то, как фоновая массовка, уткнулся в экран телефона и идет на автопилоте. Иногда я завидую им – их простоте, их неосознанности, их обычности.
– Сегодня вечером его концерт. А после – афтер-пати. Типа только для "своих". Стив достал нам приглашения, – она говорит так, будто вручает мне билет в другой мир. Мир, в котором можно просто быть. Без прошлого. Без мыслей. Может, даже – без меня. – Так что сегодня будет вечер крутой музыки, моря алкоголя и горячих парней, – смеется Кэтрин, влетая в здание.
Мне нравится творчество NOIR. Но я не фанатка. Пара треков – да, в плейлисте есть. Они мрачные, немного болезненные. Но честные. И, возможно, потому они мне и заходят. В них есть нечто такое, что никто не произносит вслух.
А еще… идея вечеринки вдохновляет. Вот он, блеск этой жизни: брендовые шмотки, дорогие тачки, влиятельные знакомые, которые могут достать тебе любой золотой билет. И вечеринки. Всегда вечеринки. Я будто живу в фильме. Только это не комедия. Скорее артхаус с элементами психодрамы, где никто не знает, зачем все это, но музыка красивая.
Я люблю тусить. Люблю сгорать в неоне и танцевать, как будто никого нет. Люблю тусить так, чтобы утро было горьким от стыда – значит, жила. Пусть даже не для себя. Пусть просто, чтобы не развалиться ночью. Потому что именно вечеринки помогают не утонуть в своих мыслях. Помогают забыться. Хоть на время. Хоть чуть-чуть. И не умирать от воспоминаний каждый раз, когда наступает тишина.
Оставшийся день пролетает на автопилоте: пары, экзамен, пустые разговоры, от которых болит голова. Мы с Кэтрин быстро прощаемся, и я почти бегом направляюсь к своей машине. Жму на газ и исчезаю с парковки, будто отрываюсь от всего этого декора – людей, их лиц, их фраз, которые не значат ничего.
Нужно подготовиться. Навести марафет. Выбрать лучший наряд – такой, который одним своим видом кричит: «самка в охоте». Только мне-то не до охоты. Мне надо утонуть – не в флирте, а в забвении. Раствориться. Забиться в музыку и алкоголь так, чтобы хотя бы на несколько часов исчезнуть из своей собственной головы.
С каждой минутой приближения концерта внутри будто запускается мотор – глухой, неровный, на взрыве. Тревога. Сначала едва ощутимая – как тень, как предчувствие. Потом – навязчивая, пульсирующая, будто внутри кто-то шепчет: «будь начеку». Я отмахиваюсь. Убеждаю себя, что это просто усталость. Просто нервы. Просто день такой.