Кэти Ди – Вне ритма смерти (страница 3)
Она резко развернулась к Изанису. В её глазах, принадлежащих существу с немалым опытом, застыл холодный, расчетливый блеск.
– Для чего ты воскресил меня на самом деле? – её голос ударил под своды склепа. – Должна быть веская причина, Изанис. Чтобы создать
Изанис лишь беспомощно пожал плечами. Его лицо, обычно властное, сейчас казалось жалким.
– Я люблю тебя, Изи, – прошептал он, и в этом шепоте было столько же страсти, сколько отчаяния. – Безумно люблю. Я просто не мог позволить тебе исчезнуть.
– И всё? – Изи замерла, её брови поползли вверх. – Любовь? Ты вырвал меня из вечного покоя, только потому, что тебе было скучно в твоей постели?
Изанис сделал шаг к ней, его протянутая рука дрожала, а в глазах плескалась невыносимая надежда, граничащая с безумием.
– Это не так, ты ведь любишь меня, Изи… – его голос сорвался, превратившись в жалобный шепот. – Я думал… я думал, всё будет как раньше. Тот же смех, те же клятвы под луной… Я верил, что любовь сильнее смерти.
Изи замерла, и на мгновение в склепе воцарилась такая тишина, что было слышно, как тлеют факелы. Она посмотрела на его пальцы, почти коснувшиеся её плеча, и медленно перевела взгляд на его лицо.
– «Как раньше»? – эхом отозвалась она, и в этом слове было больше яда, чем в зубах кобры. – Ты думал, что можно склеить разбитое зеркало и увидеть в нем прежнее отражение? Ты эгоист, Изанис. Ты не спасал меня. Ты спасал себя от одиночества.
Она резко оттолкнула его руку.
– Та Изи, которую ты любил, умерла четыреста пятьдесят лет назад. Она осталась в той могиле, из которой ты меня выковырял. А то, что стоит перед тобой сейчас… – она обвела рукой свое новое тело, – это лишь эхо. Холодное, злое и бесконечно пустое. Что мне теперь делать, Изанис? – ее голос дрогнул, в нем прорезались нотки той самой двадцатилетней девушки, чье тело она теперь занимала. – Я не могу чувствовать… и не в силах умереть. Как мне существовать в этой бесконечной, ледяной тишине?
Она сделала шаг к нему, но не с любовью, а с требованием творца отчитаться за свое уродливое творение.
– Ты запер меня в клетке, у которой нет прутьев, только вечность! – вскричала она, вцепляясь в лацканы его дорогого камзола. – Ты думал о своих поцелуях, о своей жажде … но подумал ли ты хоть на миг, чего хочу я? Хочу ли я
Изанис молчал. Его лицо осунулось, став похожим на посмертную маску. Он разомкнул губы, чтобы снова прошептать о любви – той самой, что стала для неё удавкой, – но Изи перебила его горьким, ломаным смехом:
– Ты подарил мне бессмертие, которого я не просила. Ты предал мою любовь и смерть.
Ярость хлынула через край. Одним резким движением она впилась клыками в его горло, заглушая признание вкусом раскаленной меди. Секунда – и она с животным хрустом оторвала его голову, отшвырнув её прочь, словно ненужную, пустую игрушку.
Эреш застыл, не в силах отвести взгляд от обезглавленного тела Изаниса. Воздух казался густым от запаха крови и оборванного крика. Он перевёл взор на сестру – чужую, пугающую, с багровыми каплями на губах.
– Изи … – только и выдохнул он, и в этом единственном слове было больше боли, чем в самой смерти.
Глава 2
450 лет назад…
В замке Пан-Эритрон время не шло – оно застаивалось, как вода в заброшенном колодце. Древние серые камни, помнившие поступь первых династий, за тысячелетия пропитались таким могильным холодом и тоской, что даже огонь в факелах терял свою силу, превращаясь в безжизненное сизое мерцание.
Семейство Великого Вампира напоминало коллекцию восковых фигур: безупречные, бледные, затянутые в черный шелк.
И вдруг по главному коридору пронесся вихрь, пахнущий морозной мятой и цветущим персиком.
Изи, младшая из дочерей, не шла – она почти летела, едва касаясь носками туфель ледяного пола. На ней было платье цвета утреннего неба, сшитое из тончайшего муслина. Широкий пояс персикового цвета подчеркивал её тонкую талию, а по подолу рассыпались вышитые вручную незабудки.
– Изи, остановись! Ты ослепляешь меня своим видом, – раздался сухой, надтреснутый голос из глубины обеденного зала.
Её старший брат, Эреш, сидел в тени, сжимая в тонких пальцах кубок с густой багровой жидкостью. Его лицо, белое, как надгробная плита, скривилось от досады.
– Эти цвета … – он указал когтем на её плечо. – Они не для нас. Ты выглядишь так, будто пытаешься выдать себя за живую. Это оскорбление нашей природы. Чёрные волосы и пастельный шелк – это безвкусица, дорогая сестра. Ты похожа на грозовое облако, обернутое в сахарную вату.
Изи остановилась, и в её черных волосах дрогнули живые маргаритки, вплетенные в косы. Она обернулась, и Эреш невольно зажмурился. Её желтые глаза не просто светились – они полыхали солнечным огнем, накопленным за день тайного наблюдения за деревенской площадью. В этих глазах не было голода. В них была чистая радость.
– А мне кажется, – Изи звонко рассмеялась, и этот звук заставил старую люстру слабо дзинькнуть, – что этот замок просто завидует моим платьям. Эреш, ты сидишь в этой темноте уже двести лет. Неужели тебе никогда не хотелось узнать, как пахнет солнце?
– Солнце убивает, глупая девчонка, – прошипел брат.
– Солнце греет, – парировала она, поправляя цветок в волосах. – А я хочу греть. Даже если я рождена во тьме, я не обязана быть её частью.
Она сделала изящный пируэт, и её персиковые ленты на мгновение осветили мрачный угол зала, словно короткая вспышка молнии. В этом доме, где каждый гордился своей связью со смертью, Изи была единственной, кто праздновал жизнь. Она была аномалией, ошибкой природы, «дефектом» в идеальной родословной Великого Вампира Морта Весталина.
Но именно за ней, скрываясь в тенях, молчаливо наблюдали старые слуги. Потому что там, где ступала Изи в своих нелепых светлых туфельках, на сером камне стен на мгновение проступал едва заметный розовый румянец.
Изи вышла на балкон, подставив лицо холодному лунному свету, но в её воображении она уже танцевала на деревенском празднике урожая, среди людей, чьи сердца бились так громко и быстро.
Каждое утро для Изи было маленькой трагедией. Когда первые розовые полосы рассвета касались горизонта, её семья с облегчением уходила в глубокие склепы, но Изи задерживалась до последней секунды, пока кожа не начинала неприятно покалывать.
Она ненавидела это вынужденное затворничество. В её комнате скопилась целая коллекция кружевных зонтиков – мятных, персиковых, лавандовых. Но даже самый плотный шелк не давал полной защиты.
– Почему самое прекрасное в мире должно меня убивать? – прошептала она, глядя на спящую внизу деревню.
Там, внизу, люди не ценили своё сокровище. Они ворчали на жару, прятались в тени, не понимая, что владеют величайшей магией – правом ходить под солнцем. Изи же была готова отдать свою вечность за один единственный полдень на городской площади, даже если этот полдень стал бы для неё последним.
Она поправила увядающий цветок в волосах. Ночь была её временем, но её сердце, вопреки природе, билось в ритме солнечного дня.
– Ты ведь понимаешь, Изи, что сегодня выход за пределы замка для тебя закрыт? – низкий, рокочущий голос отца раздался из густой тени прямо за моей спиной, заставив её вздрогнуть.
Она резко обернулась, прижимая ладони к перилам балкона. Её платье колыхнулось, словно испуганная бабочка, на фоне его тяжелого черного плаща.
– Но папа! – в её голосе смешались мольба и упрямство. – Я просто хочу гулять, как все нормальные существа. Почему мне вечно нужно ждать сумерек или грозовых туч? Ты ведь обещал… Ты говорил, что найдешь способ, что алхимия или древняя магия крови помогут мне не бояться дневного света! — она сделала шаг к нему, и её желтые глаза, обычно полные радости, сейчас вспыхнули лихорадочным блеском обиды.
– Почему Изанису можно? – она почти выкрикнула имя своего любимого. – Я видела, как он выходил на террасу сегодня утром, когда солнце уже поднялось над лесом! Он стоял там, и его кожа не дымилась. Если он может бросать вызов свету, почему я должна прятаться в этих склепах, как побитая летучая мышь? Разве я не твоя дочь? Разве во мне течет не та же великая кровь?
Отец медленно вышел на свет луны, и его лицо, застывшее в своей величественной суровости, показалось ей в этот миг каменной маской.
– Изи, душа моя, – голос отца стал мягче, утратив свою привычную сталь, но в нём зазвучала глубокая, вековая печаль. Он подошёл ближе, и его бледная рука коснулась её тёмных волос, задев лепесток цветка. – Я вижу, как ты смотришь на огни в долине. Вижу, что в тебе живёт та же неукротимая жажда жизни, что когда-то вела твою мать. Ты – её отражение, такое же яркое и неуместное в этом царстве теней.
Он тяжело вздохнул, и его взгляд обратился к горизонту, где ночная тьма уже начинала едва заметно сереть.
– Но пойми же: природа – судья суровый, и её законы написаны кровью, а не нашими желаниями. Мы – дети ночи, Изи. Изанису потребовалось больше столетия изнурительных тренировок и древних ритуалов причащения к свету, чтобы его плоть не превращалась в пепел мгновенно. И даже он, при всей своей силе, не может выдержать ярости солнца дольше десяти минут. Десять минут – это всё, что отделяет его от вечного забвения.