Кэти Ди – Мята и краски (страница 6)

Куратор методично зачитывал список, и каждая девица в зале, казалось, превращала свой отклик в короткий, но страстный перформанс. Одна кокетливо мурлыкала «здесь», зазывно стреляя взглядом, другая едва не кланялась в невидимом реверансе, третья выдыхала своё присутствие так томно, будто это было не формальностью, а интимным признанием. Предсказуемое до тошноты зрелище — коллективная охота на породистого самца началась.

— Кира Ардова, — на моей фамилии его голос обрёл особую тяжесть, вибрируя где-то на грани слышимости.

В отличие от остальных, я даже не соизволила поднять головы. Мои пальцы были заняты куда более осмысленным делом: я с остервенением мяла кусок клячки, превращая его в идеальный шар, чтобы через секунду с силой расплющить в бесформенную лепёшку. Моё холодное равнодушие не было игрой — этот человек был для меня лишь очередным досадным барьером на пути к цели, и я не собиралась дарить ему даже искру своего внимания.

— Тут, — отрезала я, даже не потрудившись приправить ответ дежурным «Марк Владимирович». Голос прозвучал сухо и ровно, без того подобострастного трепета и кокетливых пауз, которыми его только что осыпали однокурсницы. Никаких спецэффектов, только констатация факта: я — просто единица в его списке, он — досадная неизбежность этого учебного года.

В мастерской тут же повисла пауза. Он не спешил называть следующую фамилию, словно мой лаконичный ответ стал для него неожиданным препятствием. Я физически ощутила, как его взгляд — лишенный всякой деликатности — впился в меня. Он препарировал меня взглядом так, будто я была не живой девушкой, а сложнейшим, хаотичным натюрмортом, который никак не желал подчиняться его композиции. Это молчание затягивалось, становясь вызывающим, почти интимным, заставляя воздух вокруг нас гудеть от напряжения.

«Ему что, мое имя поперек горла встало? Или голос недостаточно мелодичен для его элитного, тонкого слуха?» — пронеслось в голове с изрядной долей яда.

Но уже через секунду он едва заметно моргнул, и на его породистое лицо мгновенно вернулась прежняя маска — холодная, непроницаемая броня профессионала. Куратор сухо, с каким-то затаенным ожесточением черкнул что-то в журнале и продолжил список, словно этого минутного сбоя в системе и не существовало.

«Да и больно надо, павлин нахохленный, — подумала я, с удвоенным усердием возвращаясь к терзанию несчастного ластика. — Дорогой костюм и надменный вид еще не делают тебя богом, какими бы перьями ты тут ни тряс перед толпой восторженных студенток».

Для меня он оставался лишь очередным этапом в затяжном марафоне учебы — просто функцией, человеком, который обязан поставить зачет и исчезнуть. Если этот Левицкий всерьез полагал, что статус куратора и хищная харизма заставят меня трепетать, то он явно ошибся адресом. Я пришла сюда за дипломом, а не за сомнительными интрижками, какими бы многообещающими ни казались его плечи под этой безупречной рубашкой.

Марк

"Искусство никогда не было для меня хобби или просто способом самовыражения. Это был мой осознанный выбор, мой личный алтарь, на который я положил годы жесткой дисциплины и работы на износ. Я привык относиться к своему делу с серьезностью: если ты берешь в руки кисть или резец, ты должен быть готов вывернуть свою душу наизнанку. Иначе это не творчество, а дешевая имитация.

Решение взять кураторство над выпускным курсом было для меня очередной ступенью, логичным этапом в карьере. Я шел в Академию с четким планом: выжать из этих ребят максимум, отсеять посредственность и, возможно, найти пару неограненных алмазов. Я знал, что меня ждет. Знал этот лихорадочный блеск в глазах студенток, их старательно выверенные наряды, шлейфы парфюма и кокетливые «здесь», произнесенные с придыханием. Я привык к этому вниманию, оно было частью рутины, фоновым шумом, который я научился мастерски игнорировать.

Пока не увидел её.

Она сидела на среднем ряду и выглядела как серая, почти незаметная мышь, каким-то чудом затесавшаяся в этот парад тщеславия и элитного лоска. Нарочито небрежная одежда, безразмерный свитер, скрывающий фигуру, и обычный графитовый карандаш, небрежно воткнутый в растрепанный пучок вместо заколки. Весь её облик кричал о желании исчезнуть, раствориться в тенях мастерской.

Но больше всего меня ударило её равнодушие.

Когда я произнес её имя, она не вскинула голову, не попыталась поймать мой взгляд, как делали остальные. Она даже не сочла нужным оторваться от своего ластика, который с остервенением терзала тонкими пальцами. Её «тут» прозвучало настолько сухо и безжизненно, словно я был не куратором, а назойливой мухой, мешающей ей думать.

Это было не просто отсутствие интереса. Это был вызов, брошенный мне в лицо без единого слова. Она не считала меня достойным своего внимания. И, черт возьми, это задело меня гораздо глубже, чем я готов был признать даже самому себе. Под маской профессионального спокойствия внутри всколыхнулась волна необъяснимого, темного азарта.

Я медленно опустил взгляд в журнал и сделал жирную пометку карандашом напротив фамилии «Ардова». Костяшки пальцев побелели от того, с какой силой я сжал края переплета.

Эта девочка думает, что сможет спрятаться за своим оверсайзом и напускной холодностью? Ошибаешься, Кира. Теперь ты — мой личный проект. И я не успокоюсь, пока не сорву все эти слои, пока не разгадаю, что скрывается за этим колючим взглядом, который ты так старательно прячешь. Я заставлю тебя смотреть на меня. Даже если для этого мне придется превратить твой выпускной год в персональный ад или в самое яркое откровение в твоей жизни."

глава 2 «Чернила под кожей»

— Лер, я серьезно: еще одно упоминание фамилии «Левицкий», и я за себя не ручаюсь. Клянусь, я вылью этот ледяной смузи прямо на твой безупречный лацкан, — я со стоном откинулась на спинку дивана, чувствуя, как мягкая обивка поглощает мою усталость.

В висках пульсировало — полтора часа в душной мастерской под этим препарирующим взглядом выпили из меня все силы. Мы забились в «Арт-Паузу» — крошечную кофейню, спрятанную в тени стен Академии. Это было наше стратегическое логово, где воздух пах свежезаваренной арабикой и теплой выпечкой, а не жженой сангиной и запредельным, удушающим эго нашего нового куратора.

— Да что я такого сказала? Я просто называю вещи своими именами! — Лера с лихорадочным рвением терзала ложечкой несчастный фарфор, и этот звон бил мне прямо по натянутым нервам. В её глазах всё еще полыхал нездоровый огонь, вспыхнувший в миг, когда Левицкий переступил порог. — Ты видела этот взгляд, Кира? Когда он читал твою фамилию, у меня по коже слоны пробежали, а не мурашки! А этот фокус с ключом? Это был не просто жест, это был чистый секс.

— Это была атмосфера колонии строгого режима, Лер, не путай жанры, — отрезала я, уставившись в окно на колышущееся море студентов. — Он типичный нарцисс, который ловит почти физический оргазм от осознания своей власти над нами.

Нашу хрупкую идиллию бесцеремонно раздавили. К столику развязной походкой подрулил Андрей — «снайпер», что пол-урока упражнялся в меткости, обстреливая нас бумажными снарядами. Без тени сомнения он втиснулся на диван рядом со мной, едва не смахнув мой смузи, и по-хозяйски закинул руку на спинку, едва не касаясь моего затылка.

— Что, девчонки, препарируете нашего нового диктатора? — он выдал свою фирменную ухмылку с ямочкой, от которой первокурсницы обычно падали в обморок. Андрей был чертовски хорош собой, но его самоуверенность отдавала патологией. — Говорят, он в Европе такие перформансы устраивал, что критики до сих пор в шоке. Мужик — чистый кремень, об него зубы в крошку стереть можно. Кирюха, а ты сегодня знатно дала ему под дых своим ледяным игнором. Видала, как у него желваки заходили, когда ты буркнула своё «тут»? Это было красиво.

— Я не обязана перед ним расстилаться и строить глазки, — я сделала глубокий, почти жадный глоток ледяного смузи, наслаждаясь тем, как морозный вкус обжигает горло. — Он обычный человек из плоти и крови, Андрей. Просто его рубашка стоит дороже твоего хваленого байка, вот и вся разница.

С Андреем нас связывало нечто большее, чем просто общие лекции по живописи. Нас связывал запах жженой резины, свист ветра в ушах и адреналин, который заставлял зрачки расширяться до предела. Мы познакомились еще на первом курсе, когда я, вся в краске и ссадинах, вкатила свой потрёпанный байк на задний двор Академии. Он тогда просто стоял там, прислонившись к своему спортивному монстру, и лениво пускал дым в небо.

— Переливает, — бросил он тогда, даже не глядя на меня. — И цепь подтяни, если не хочешь оставить свои красивые ноги на асфальте.

С того дня мы стали частью одной стаи. Андрей был парнем, который мог в три часа ночи сорваться с места, если я звонила и говорила, что «мой конь» заглох посреди пустой трассы. Он был чертовски хорошим механиком: когда он возился с моим мотоциклом, его руки — всегда перепачканные в масле, с содранными костяшками — двигались с такой уверенностью и силой, что я невольно засматривалась. В эти моменты он не был заносчивым «снайпером» из аудитории; он был частью механизма, понимающим металл лучше, чем людей.