Кэти Ди – Мята и краски (страница 5)

Костик мгновенно пошел багровыми пятнами, задохнувшись от возмущения, но выдать ответную колкость не успел. Гул в аудитории захлебнулся на полуслове, будто кто-то невидимый разом перерезал все звуковые провода.

Дверь перед нашими лицами захлопнулась. В этой звенящей пустоте сухой, властный щелчок замка прозвучал подобно выстрелу. Куратор демонстративно провернул ключ, запирая нас внутри, и этот жест заставил мои внутренности сжаться от необъяснимой тревоги.

Зачем?

Чтобы мы не смогли дезертировать, когда его взгляд станет невыносимым, или чтобы скрыть от посторонних глаз тот хаос, который он собирался здесь учинить?

Он направился к кафедре — медленно, с опасной, хищной грацией, которую не в силах был спрятать даже безупречно сидящий костюм-тройка. Каждый его шаг по старому паркету отзывался во мне глухими ударами сердца. Он не просто шел — он метил территорию, заявляя права на каждого, кто находился в этой комнате. И на меня в том числе.

Тяжелый кейс из черной кожи опустился на полированную поверхность стола с глухим, почти зловещим стуком. В ту же секунду по рядам пронесся коллективный вздох — десятки девушек выдохнули синхронно, словно по команде, а кто-то из особо впечатлительных не сдержал едва слышный, томительный стон. Это было похоже не на приветствие, а на добровольную капитуляцию перед врагом.

Я же демонстративно уставилась в недра своего пенала. С какой-то маниакальной, болезненной тщательностью я принялась перебирать карандаши и ластики, будто от их идеального расположения зависело мое спасение. Глупо было отрицать очевидное: его внешность была не просто притягательной, она была порочно, вызывающе совершенной. Чистый яд, облаченный в безупречную форму. Но я упорно отказывалась принимать тот факт, с какой пугающей легкостью все женщины в этой комнате рассыпались в прах, едва коснувшись его тяжелого, пронзительного взгляда.

В моих глазах он не был божеством — лишь очередным атлетичным мужчиной с раздутым самомнением и эго, которое, кажется, имело собственный VIP-счет в швейцарском банке. В этом безупречном темно-синем костюме-тройке, который хищно облекал мощный разворот плеч и узкие бедра, он казался акулой бизнеса, по ошибке заплывшей в наши тихие заводи, пропахшие масляной краской. Всё в нем — от хрустящих белоснежных манжет до математически выверенного уголка платка в кармане — транслировало идею абсолютного, удушающего контроля.

— Ну что, Кира? На таком расстоянии уже не отвертишься, разглядела? — Лера склонилась ко мне так близко, что я почувствовала приторную сладость её карамельного латте. Её глаза подернулись мутной пеленой жадного, неприкрытого вожделения. — Только рискни вякнуть, что он не Аполлон, сошедший на землю.

— Да что там изучать-то? — проворчала я, продолжая с маниакальным упорством выстраивать карандаши по росту, лишь бы не поднимать взгляд. — Лишних конечностей не наблюдаю. Обычный самец, просто упакованный в запредельно дорогой глянец. Ничего такого, из-за чего стоило бы терять самообладание.

Лерка с силой шлепнула меня по запястью, и мой ластик со стуком улетел под стол.

— Какая же ты непрошибаемая, Ардова! Тебе предлагают прикоснуться к шедевру, а ты ковыряешь щепки в раме, — прошипела она. — У тебя в груди не сердце, а кусок гранита. Только представь: выставить его сейчас на подиум В полный рост. Без единого лоскута ткани на этом греховном теле. Я бы каждый бугорок его пресса прорисовывала часами, до потери пульса.

— И как только аудитория опустеет, остаться на «дополнительные занятия»? — вклинился Костик, расплываясь в сальной, многозначительной ухмылке. — Плавали — знаем, к чему ведут ваши художественные порывы.

— Знаешь что? От такого спецкурса я бы точно не отказалась! — дерзко парировала Лера, задорно подмигнув ему.

Но закончить мысль ей не дали: туго скрученный бумажный снаряд прилетел ей точно в переносицу.

— Эй! — она вскинулась, прикрывая ушибленное место и метая молнии в соседа. — Я тебе руки по локоть вырву, Андрей! Придурок!

— Слюни подбери, — донесся ленивый, издевательский смешок рядом с Лерой. Андрей даже не соизволил обернуться, продолжая что-то чертить. — А то под твоим местом уже лужа вожделения растекается. Нам тут только потопа не хватало для полного счастья.

Градус напряжения в аудитории пробил критическую отметку, и дело было вовсе не в спёртом воздухе или забитой вентиляции. Атмосфера буквально искрила. Женская половина курса, обычно неуправляемая и острая на язык, превратилась в стайку загипнотизированных кроликов: девчонки замерли, не в силах отвести затуманенных взглядов от этого «хищника» в безупречно сидящей «тройке». В то же время мужская часть группы буквально закипала от ядовитой злобы.

Парни сидели, демонстративно скрестив руки, их лица перекосило от желчи, будто каждому в рот разом впихнули по лимону. Их уязвленное эго можно было понять. Три долгих года они кропотливо выстраивали иерархию местных «альфа-самцов», оттачивая примитивные стратегии по завоеванию женского внимания и штурму кружевных крепостей. Они привыкли чувствовать себя королями этого творческого болота, местными богами в косухах и с дерзкими ухмылками.

И тут в их личную резервацию бесцеремонно вторгся он. Одним лишь своим присутствием этот мужчина превратил их многолетние потуги в дешевый балаган. На фоне его подавляющей, зрелой силы и холодного аристократичного лоска наши «герои» мгновенно превратились в неотесанных, косолапых подростков. В воздухе пахло грозой и негласным мужским противостоянием, в котором у моих одногруппников не было ни единого шанса на победу.

Завершив пугающий ритуал раскладывания своих вещей — холодных стальных ручек и кожаного гроссбуха, — куратор выпрямился. В этот миг аудитория погрузилась в такую вакуумную тишину, что шелест пылинок в косых солнечных лучах казался оглушительным.

Он взял журнал так, словно это было оружие, и неспешным шагом хищника вышел в центр нашего круга. Его взгляд — стремительный и режущий, как ледяной клинок, — прошелся по рядам. Он не смотрел на нас как на людей; мы были для него лишь бесформенными кусками глины, едва намеченными эскизами, которые еще предстояло проверить на прочность. В этом безразличном осмотре сквозило высокомерное превосходство.

— Меня зовут Марк Левицкий. Для вас — Марк Владимирович, хотя я не сторонник пустых формальностей, — его голос, глубокий, бархатистый баритон с вибрирующими низами, прошелся по моим оголенным нервам, точно смычок по туго натянутым струнам.

— С сегодняшнего дня я ваш наставник и куратор на финальный год.

Короткая пауза заставила воздух вокруг меня наэлектризоваться.

— Это значит одно: любые ваши провалы, творческие тупики или сугубо личные вопросы отныне проходят только через меня. Мои двери открыты, — он обвел притихший зал властным взглядом, — но только для тех, кто готов сдирать кожу в кровь ради результата. Слабакам здесь не место.

Он сократил расстояние между нами всего на шаг, но этого хватило, чтобы я оказалась в плену его аромата. Я невольно глубоко вдохнула, позволяя его запаху заполнить мои легкие: терпкая, дорогая кожа, едва различимая горечь элитного табака и леденящий, металлический аккорд озона, какой бывает в воздухе перед самым началом грозы. Этот аромат вытеснил привычную вонь растворителей и красок, заставляя мой пульс сорваться в безумный ритм.

— С этого дня, — его баритон, казалось, вибрировал прямо в моих костях, — вы забудете всё, чему вас учили раньше. Всю эту пыльную академическую шелуху, застывшие каноны и мертвые правила. Оставьте этот мусор тем, кто боится жить. Здесь, в этих стенах, мы будем создавать иную реальность. По моим правилам. Я не стану пытать вас бесконечными лекциями, хотя теория — это то неизбежное зло, которое нам всё же придётся переварить, — в его голосе внезапно прорезалась вкрадчивая, почти хищная мягкость. — Наш путь — созидание. Но сразу расставим точки над «i»: это творчество будет жёстким, честным до боли и лишённым всякой глянцевой мишуры.

Марк Владимирович на мгновение замолк, сканируя аудиторию тяжёлым взглядом.

— Для каждого из вас я составлю индивидуальное испытание. Это будет ваша лакмусовая бумажка. Я намерен выяснить, кто из вас способен создать нечто стоящее, а кто — лишь бездарный потребитель дорогой бумаги и моего личного времени.

Я почувствовала, как Костик рядом со мной подобрался и выпрямил спину, а Лера и вовсе перестала дышать, заворожённая его силой.

— Сегодня мы ограничимся теорией и обсудим план нашего штурма на неделю. Мне нужно понять, как вы поведёте себя в условиях абсолютной свободы, когда у вас отберут привычные академические костыли и шаблоны.

Он резко оборвал фразу. Тишина в зале стала настолько густой, что её можно было почувствовать кожей. И именно в этот момент он позволил своему взгляду сорваться с толпы и с пугающей точностью пригвоздить меня к месту. Его глаза — тёмные, бездонные, пылающие обещанием — буквально опалили меня. По позвоночнику ударила жаркая волна, а ладони мгновенно стали влажными. Это не был взгляд куратора. Это был взгляд мужчины, который нашёл свою добычу и не собирался её отпускать.

— Перейдём к перекличке, — обронил он, и его баритон стал на тон ниже, заставляя воздух в моей груди вибрировать. — Мне нужно услышать голос каждого.