Кэти Ди – Мята и краски (страница 3)

Лера не выдержала и прыснула, едва не поперхнувшись пончиком; облачко сахарной пудры легкомысленно осело на лацкане её безупречного пиджака. Её смех, звонкий и совершенно неуместный в этой пафосной обстановке, заставил парочку чопорных первокурсников испуганно обернуться.

— Ой, ну я не могу! Святая Кира, покровительница оверсайза! — она изящно смахнула крошку с уголка губ, а в её глазах заплясали откровенно ехидные чертики. — Стоило один раз словить амнезию после ночи с ходячим секс-символом, и ты уже готова принять постриг? Подруга, твоя маленькая «неудачка» с памятью — не повод добровольно замуровывать себя в этот трикотажный кокон и прикидываться серой мышью.

— Я пришла сюда пахать в мастерских, а не вилять бедрами перед кафедрой, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. — И вообще, этот массовый психоз по поводу «молодого гения» — дешевый фарс. Чему нас может научить выскочка, который сам еще вчера должен был месить глину на задворках? Уверена, за душой там ни грамма таланта — только папины счета, купленные отзывы и самомнение выше шпиля нашей Академии.

Я сделала внушительный глоток кофе и обвела бурлящую толпу взглядом, в котором сквозило высшее проявление скуки.

— Если мне захочется посмотреть на смазливую мордашку, я открою соцсети. Там, по крайней мере, можно просто закрыть вкладку, когда начнет подташнивать от чужого нарциссизма. Настоящее искусство пахнет потом, мозолями и прожитыми годами, а не дорогим одеколоном и идеально выбритой челюстью, которой он наверняка придет сюда торговать.

Лера зашлась в заливистом смехе, и этот звук, пропитанный искренней иронией, заставил толпу вокруг нас снова вздрогнуть. Она картинно, почти по-дизайнерски, закатила глаза, изображая на лице крайнюю степень мученичества.

— Боже, Кира, ты просто безнадежна в своем занудстве! — воскликнула она, театрально вскинув ладонь к глубокому декольте. — Если ты всерьез планируешь весь финальный курс пытать меня этим траурно-серым тряпьем и ролью «кающейся грешницы», то мне пора искать психолога. Моему чувству прекрасного физически больно на тебя смотреть — это же форменное преступление против эстетики!

Я лишь пренебрежительно фыркнула, решив, что ее пафосная тирада не стоит даже капли моего красноречия. Мы синхронно, словно по команде, отправили пустые стаканчики в урну, окончательно вытряхивая из себя остатки утреннего оцепенения. Не успела я и глазом моргнуть, как Лера вцепилась в мой локоть своей железной, не по-женски властной хваткой. С целеустремленностью ледокола она потащила меня сквозь плотное человеческое месиво прямо к эпицентру — поближе к импровизированной трибуне, где вот-вот должна была начаться официальная часть этого абсурдного утра.

— Шевелись, Кира! Мы обязаны рассмотреть этот экземпляр под микроскопом, до мельчайшей родинки! — возбужденно выдыхала мне в самое ухо Лера, практически на буксире таща меня за собой. — Ты только вдумайся в масштаб: он не просто залетный лектор, он наш куратор. Это значит, что весь год, до самой финальной точки в дипломе, мы будем под его личным, неусыпным надзором. Ты хоть осознаешь, какая это трагедия... или, наоборот, какой дикий джекпот нам выпал?

Пока мы с боем прорубали путь сквозь плотные, удушливо пахнущие парфюмом ряды, я успела проклясть всё на свете — от своего дня рождения до решения вообще выбираться сегодня из постели. Мои несчастные кеды пару раз стали мишенью для чьих-то острых, как стилеты, шпилек. Боль прошивала до самого хребта, и я едва подавляла в себе яростное желание вцепиться виновницам в их холеные гривы и устроить здесь показательную бойню. В этом человеческом месиве чьи-то надушенные кудри то и дело лезли мне в рот и липли к губам, перекрывая и без того скудный запас кислорода.

Я чувствовала себя запредельно, почти физически нелепо. Среди этого слепящего парада тщеславия и лоска я в своем нарочитом «бомж-стайле» — в бездонном худи и с огрызком карандаша, торчащим из небрежного пучка, — выглядела как грязная деталь, по недоразумению втиснутая в безупречный механизм швейцарских часов.

Пока Лера, едва не дрожа от предвкушения, вытягивала шею и жадным взглядом сканировала толпу в поисках «гениального трофея», я упорно выстраивала вокруг себя стену безразличия. Мои пальцы яростно летали по экрану, выстукивая ритм раздражения. Камила, мой администратор в салоне, сегодня явно решила испытать на прочность мои нервы и законы физики, прислав такое расписание на завтра, от которого мышцы сводило заранее.

Камила: «Кир, только не включай стерву! Я впихнула тебе всего четверых. Всё максимально невинно: пара микро-татуировок и два быстрых контура. Разберешься с этим до обеда и даже не вспотеешь».

Я ядовито фыркнула, чувствуя, как внутри закипает безумное негодование.

Кира: «Конечно, не вспотею. Потому что завтра я приду и буду месить тебя прямо в студии, как кусок сырой глины, за такие сюрпризы», — отчеканила я в ответ, криво усмехаясь своей маленькой мести.

— Да посмотри же ты, слепая курица! Вон он, прямо перед тобой! — Лера с такой силой вцепилась в рукав моего свитера, что смартфон едва не отправился в свободный полет.

Мне пришлось вынырнуть из безопасного мира чернил и графиков.

Я нехотя оторвала взгляд от экрана и уставилась на группу мужчин, вальяжно застывших поодаль от ректора. Глаза резало от ядовитого сентябрьского солнца, и я тщетно пыталась вычислить, в кого именно метит её дрожащий от экстаза палец. Где в этой шеренге холеных хищников затерялся преподаватель? Они стояли там, словно сошли с конвейера по производству элитных самцов: в костюмах по цене крыла самолета, идеально облегающих широкие плечи, с волосами, уложенными волосок к волоску.

На каждом лице, словно клеймо, читалось высокомерие. «Я наследник империи» или, как минимум, «мой парфюм стоит дороже твоего будущего». В этом мареве из тестостерона, самоуверенности и лоска было решительно невозможно понять, кто из них пришел делиться знаниями, а кто — в очередной раз потешить свое эго перед толпой пускающих слюни студенток.

Я скептически прищурилась, пытаясь отыскать в этой глянцевой шеренге хотя бы тень интеллекта или творческой глубины, но видела лишь безупречные узлы галстуков и ослепительно белые манжеты рубашек, выглядывающие из-под дорогих рукавов.

— Лер, серьезно, это парад моделей, а не кафедра, — пробормотала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Который из этих павлинов наш куратор? Я вижу только ярмарку тщеславия.

Я раздраженно опустила глаза обратно в телефон, где Камила уже строчила ответные колкости.

— Здесь все выглядят так, будто их только что извлекли из подарочной упаковки с этикеткой «Типичный мажор». Лощеные, пустые и до тошноты одинаковые. Ткни пальцем в своего «гениального мальчика», чтобы я знала, чьи лекции буду со спокойной совестью просыпать.

++++

Я, верная своей многолетней привычке, умудрилась проспать и прослушать всё самое судьбоносное. Пока телефон сиротливо грелся в кармане, мой мозг работал в режиме экстренной перезагрузки. Толпа студентов, напоминающая стайку дезориентированных мальков, послушно потянулась вслед за наставниками к массивным дверям Академии. Я же замерла, кожей чувствуя, как привычная реальность идет глубокими трещинами и осыпается пеплом мне под ноги.

Мы с Лерой, по старой доброй традиции, плелись в самом хвосте группы, выстраивая невидимую стену между собой и остальным миром. Но стоило мне сделать шаг к входу, как на моё плечо с размаху обрушилась рука Костика — тяжелая, бесцеремонная и неумолимая, словно чугунная плита. От этой внезапной атаки и его специфического «дружеского» давления я едва не осела на щербатую брусчатку, лишь чудом удержав равновесие.

Костик был тем самым типом парней, которые застревают в твоей жизни, как старая жевательная резинка на подошве — избавиться невозможно, да и вроде как привык.

Наше «трио» сформировалось душным летом в лагере «Лесной бор», когда нам было по двенадцать. Пока остальные девочки плели венки, мы с Лерой и Костиком организовали «Биологический исследовательский центр» за четвёртым корпусом. Суть исследований была проста и жестока: мы ловили жирных жаб у пруда и соревновались, кто запихнет им в пасть больше дохлых мух. Костик тогда был тощим, вечно ободранным пацаном в растянутой майке, но уже тогда в нем проснулся талант лидера — он всерьез уверял нас, что так мы помогаем лягушкам «набрать массу» перед зимой.

В том же лагере он притащил нас в старый спортзал. Там висели тяжелые, пахнущие пылью и застарелым потом боксерские груши. Костик, нацепив перчатки, которые были ему по локоть, изо всех сил молотил по ним, изображая Рокки Бальбоа, а мы с Лерой честно старались не отставать, отбивая кулаки в кровь. А по вечерам были бесконечные партии в настольный теннис. Костик играл грязно: подрезал мячи, отвлекал нас дурацкими шутками и дико орал, когда выигрывал, вскидывая ракетку как кубок чемпионов.

С тех пор прошло много лет. Костик раздался в плечах, обзавелся тяжелой челюстью и еще более тяжелым чувством юмора, но для нас он так и остался тем пацаном с мухами и лягушками. Он был единственным человеком, при котором можно было не притворяться «будущим великим художником» или «светской львицей». Он знал нас настоящими — пахнущими речной тиной и пылью спортзала.