Кэти Ди – Мята и краски (страница 11)

В воздухе между нами, казалось, затрещали статические разряды. Я видела, как его взгляд на мгновение опустился к моим губам, а затем снова вернулся к глазам, становясь темнее ночного неба. Марк Владимирович медленно поднялся со стула, возвышаясь надо мной, и я кожей почувствовала мощь.

— Смелое заявление, Ардова, — выдохнул он мне почти в губы. — Но вы забываете одну деталь: чтобы нарушать правила, нужно сначала научиться их соблюдать. Вы свободны. Но учтите — завтра я буду ждать от вас не «душу», а безупречную технику.

— Уж поверьте, — выдохнула я ему почти в губы, намеренно сокращая дистанцию до критической, — с техникой у меня всё отлично. Мы с ней друзья с самого детства, так что за мои руки можете не переживать.

Я резко развернулась, подхватила шлем с парты и, не оборачиваясь, вылетела из аудитории. Грохот захлопнувшейся двери эхом разнесся по пустому коридору Академии, ставя жирную точку в нашем первом «индивидуальном занятии».

Провал дня? В яблочко. Как говорится, как утро встретишь, так его и проведешь. Моё утро началось с едва не задавленного кота и опоздания, а продолжилось прямой стычкой с мужчиной, который сегодня решил поиграть в моего личного тирана.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как горят щеки. Перед глазами всё еще стоял его взгляд — темный, препарирующий, слишком внимательный.

++++

Я выскочила на улицу, чувствуя, как осенний воздух остужает пылающее лицо. Мотор байка взревел, и я рванула с места, надеясь, что скорость выветрит из головы этот вкрадчивый голос Левицкого и его претензии к моей «душе».

Через десять минут я уже сидела в нашей любимой кондитерской «Корица и Сахар». Здесь пахло ванилью и спокойствием — полная противоположность тому электрическому хаосу, что царил в мастерской. Я заказала огромный двойной эспрессо и вторую порцию ягодного смузи, просто чтобы занять руки.

Два часа я тупо смотрела в окно, машинально черкая на салфетке острые перья того самого феникса. Зачем ему это было нужно?

Дверь кондитерской распахнулась, и я увидела Леру. Она не вошла, она впорхнула, сияя ярче всех панорамных окон Академии вместе взятых. Щеки розовые, глаза светятся, а походка — как у модели на подиуме после триумфального показа.

— Кира! Это было о боже, это было невероятно! — она плюхнулась напротив меня, даже не потрудившись снять пальто. — Ты не представляешь, какой он тонкий, какой чувственный! Он разобрал мой натюрморт так, словно читал мои сокровенные мысли.

Она прижала ладони к пылающим щекам и мечтательно вздохнула, глядя куда-то сквозь меня.

— Он подошел так близко, когда поправлял мою руку с кистью Я думала, у меня сердце остановится. И он сказал, что у меня «особая мягкость линий». Кир, ты чего такая кислая? Тебя что, Левицкий на завтрак съел и не подавился?

Я посмотрела на её окрыленное лицо и поняла, что мой пересказ событий явно не впишется в её розовые облака.

— Рада за тебя, Лер, — буркнула я, сминая салфетку с наброском феникса. — У нас с ним «мягкости» как-то не случилось. Скорее, обоюдное желание придушить друг друга прямо в мастерской.

— Ты что, опять припёрлась в этом? — Лера нахмурилась и бесцеремонно ткнула пальцем в мою майку. — Я, конечно, всё понимаю: формы видно, талия на месте. Но это не тот калибр, Кира! Нужно ноги показывать, — она демонстративно вытянула свои бесконечные ноги в дорогущих шпильках из-под стола, заставив короткую юбку задраться ещё выше. — Ты должна была его ослепить, а не изображать из себя мастера на выезде.

— Да плевала я на твои ноги и на его вкус в одежде, — огрызнулась я, с силой вонзая ложечку в остатки десерта. — Этот «эстет» заявил, что мой рисунок — сплошная наляпанность. Видите ли, минимализм ему по душе! А моя душа, по его мнению, это просто хаос и ничего больше.

Я раздраженно выдохнула, чувствуя, как внутри снова закипает обида.

— Он даже слушать не захотел! «Слишком много граней», «перегруженный холст»... Да он просто черствый сухарь в дорогой упаковке. Пока ты там таяла от его «чувственности», он методично втаптывал моё творчество в грязь своими полированными туфлями.

Лера на мгновение замолкла, изумленно моргая, а потом её лицо приняло хитрое выражение.

— Подожди... То есть он тебя не просто отчитал, а залез тебе под кожу? Кир, да он тебя провоцирует! Хочет посмотреть, на что ты способна, когда злишься. Поверь мне, такие мужчины, как Левицкий, никогда не тратят время на критику того, что им безразлично.

— Никуда он мне не залазил! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как внутри всё клокочет от несправедливости. — Он просто растоптал мою работу, ясно тебе? Взял и прошелся своими холеными словами по всему, что мне дорого.

Лера попыталась что-то вставить про его «глубокий взгляд», но я только яростно отмахнулась.

— И мне плевать на твои восторженные придыхания, Лер! Хватит пускать слюни на его безупречный костюм. Да, обертка у него красивая, породистая, но внутри сидит абсолютно отвратный, холодный и высокомерный тип. Он не видит искусства, он видит только свои дурацкие правила. И если ты думаешь, что под этим лоском скрывается нежная душа, то ты ошибаешься — там кусок льда, который получает кайф от того, что ломает других.

Я схватила свою сумку, и металл тату-машинок внутри отозвался глухим, поддерживающим звоном.

— Он меня бесит. До дрожи, до темноты в глазах. И завтра он увидит, что я не из тех, кто ломается после первой же критики. Если ему нужен минимализм — он его получит, но в такой извращенной форме, что его аристократическая бледность сменится багровыми пятнами.

Я вышла из кофейни, даже не обернувшись. Холодный ветер ударил в лицо, но он был ничем по сравнению с тем пламенем, которое зажег во мне этот чертов Марк Левицкий. На сегодня с меня хватило «гениев» и «кураторов». Сейчас мне нужно было только одно: вскочить на байк, выжать газ до упора и оставить этот день далеко позади, в зеркалах заднего вида.

Трасса была почти пустой, и я дала волю своему «коню». Стрелка спидометра лениво ползла вверх, а потом я резко сбавляла газ, заставляя мотор недовольно урчать. Ветер обтекал черный пластик шлема, кошачьи ушки на макушке забавно подрагивали, но мне было не до смеха — я вытравливала из себя утреннюю ярость.

На светофоре я замерла, выставив ногу и удерживая равновесие. В этот момент справа к стоп-линии плавно подкатил мощный спортивный байк. Пилот был в глухом черном экипе, а его визор — такой же зеркально-черный, как и мой. Мы замерли друг напротив друга, два анонимных всадника в центре раскаленного города.

Он смотрел прямо перед собой, но потом медленно, почти тягуче повернул голову в мою сторону. Несмотря на рев моторов и удушливый запах выхлопных газов, до меня долетел странный, пронзительный аромат. Мята? Тонкая, ледяная мята вперемешку с чем-то дорогим и терпким.

«Приятно пахнет, черт возьми», — пронеслось в голове, но я тут же отогнала эту мысль.

Я замерла, вперившись взглядом в его темный визор, словно надеялась пробить эту зеркальную броню и рассмотреть хотя бы искру в его глазах. Между нами, разделенными лишь ревом моторов, возникла странная, почти осязаемая нить. Но стоило светофору вспыхнуть зеленым, как я резко выжала сцепление. Мой байк взвился, и я сорвалась с места, оставляя таинственного всадника в облаке пыли и запахе жженой резины.

Я неслась по залитому солнцем городу, лавируя между машинами. Дневной зной плавил асфальт, но встречный ветер приятно охлаждал кожу под тонкой майкой. Мне нужно было убежище, и тату-салон был идеальным местом, чтобы заземлиться.

В студии пахло спокойствием. Камила, заметив мой взвинченный вид, молча пододвинула мне чашку крепкого чая. Мы проболтали часа полтора о всякой чепухе — о новых пигментах, о капризных клиентах и о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на мудаков в дорогих костюмах. Я лениво перебирала старые эскизы, пытаясь сосредоточиться, но мысли всё равно соскальзывали к завтрашнему дню.

Около пяти вечера мой мобильник на столе зашелся в надрывной вибрации. Уведомление в общем чате.

«Тема завтрашнего занятия: Анатомия живого тела. Работа с натурой. Всем подготовить инструменты, свежую голову и» — я замерла, читая следующую строчку, — «настоятельно рекомендую некоторым вспомнить, что дисциплина — это тоже часть искусства. Опоздания неприемлемы. Ни для кого».

— Вот же хрен в костюме! — вскрикнула я, едва не выронив телефон.

Камила подскочила на месте от моего возгласа.— Что там? Снова твой куратор-садист?— «Ни для кого», — передразнила я его низкий голос, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Он это мне написал! Лично! При всей группе ткнул носом в моё утреннее фиаско.

++++

На следующее утро я решила сменить тактику. Хватит прятаться в коконе из оверсайза — если он хочет видеть «чистые линии», я покажу ему их.

Я приехала в Академию за сорок минут до начала, припарковав байк так, чтобы он был виден из окон мастерской. В этот раз на мне было платье: вызывающе короткое, с пышной клешеной юбкой, которая при каждом моем шаге взлетала, едва прикрывая бедра. Высокие ботильоны на шпильке сделали мои ноги бесконечными, а распущенные иссиня-черные волосы тяжелой волной падали на открытые плечи.

Когда я вошла в 402-ю, в ней стояла звенящая тишина. Я демонстративно повесила пиджак на спинку стула, оставшись в одном тонком платье на бретельках. Сев за свой мольберт в самом центре, я начала прогревать кисть, закусив кончик карандаша и делая вид, что полностью погружена в свои мысли.